Поппер-смее

Автор: Арина Маркова

Глава I

За окнами кафе шел сильный дождь. Окна с мраморными подоконниками делили мир на две реальности : потоп — там и признаки жизни — здесь. Здесь общий вход, выход и длинная стойка. А еда, расположение столиков и несколько туалетов — в зависимости от кошелька. И удачного стечения обстоятельств вашего появления на свет. Появления на свет в общем и появления в этом кафе в частности. А за окном — вода, должная нести очищение. Пока же несущая грязь, сорванные встречи и будущие простуды. Хотя, все зависит от степени желания видеть во всем только плохое или хорошее.

Пора бы уже встать и вернуться к работе. Что за глупое решение побыть среди людей? Одиночество — чувство отнюдь не примитивное. Его не обманешь громкими звуками посторонней жизни. Одиночество, грустно усмехаясь, царапает сердце и шепчет сокровенное «я всегда с тобой»… Проклятый дождь! Почему ты позволяешь думать о чем угодно, только не о радостях жизни?!

Мари вздохнула. Какие уж тут радости жизни… Еще неделю назад она работала над свадебным венком для Кэти, Кэти с лицом Венеры Боттичелли! Ей захотелось быть самой красивой невестой города. И она была бы ею, если бы послушалась родителей и осталась дома вышивать приданое. Если бы тайком не ушмыгнула с женихом на водопад, если бы не целовалась с ним на мокрых камнях, если бы не поскользнулась и не сорвалась. И если бы, черт возьми, жених держал ее покрепче. Теперь к свадебному венку Мари должна добавить две бледно-зеленые лилии с капельками крови на лепестках. Мать Кэти настаивала на чистых лилиях, отец пустым и ровным голосом говорил, что на лице Кэти были капли крови. Они вяло ругались, затем взялись за руки и растерянные ушли. Мари с ужасом смотрела на возвращенный венок, боялась коснуться хрустальных лепестков таких великих Любви и Надежды, но это была ее работа. Что ж, умерла еще одна Венера Боттичелли. Ей вдруг вспомнилась старушка из погребальной конторы. Зажав губами несколько гвоздей, мурлыкая песенку, она быстренько прибивала бахрому к последнему дому неимущего люда. Ее считали малость ненормальной за неуместное хихиканье в присутствии подавленных родственников очередного клиента. Но молоточек ее стучал живо и скоро, а бедняков умирало все больше и больше, так что… Старушка любила роскошь. Она с вожделением гладила полированные бока дорогих гробов и воровала траурные цветы. Ее отчитывали. И глядя на притихшую с гвоздем в зубах, прячущей за спиной веночек с черной лентой, вдруг становилось так ясно и понятно, что жизнь продолжается, что пока тебе самому не несут два цветочка на вечную память, есть повод вздохнуть поглубже и даже может улыбнуться.

Мари так и сделала. Придется поискать плотный шелк бледно-зеленого цвета. Она подумала, что теперь долго не сможет носить свое кашемировое пальто такого же оттенка. Впечатлительность и цепкая память на грустные ассоциации. Да, Тэй была права, что русские гены осложняют ей жизнь. Всесопереживание и тоска вселенского масштаба. Категоричная в советах Тэй. Был ли день, погрузивший тебя в сомненья? День сомненья — может, день смятенья — нет. Смятенье было не про тебя. Как и не про Марка тоже. Боже, об этом думать следует меньше всего. Разрушенное счастье хуже смерти. Но приходиться жить.

Злой демон памяти кипящей кровью ударил в сердце. Стальные нервы, где вы? Только в книгах?!

— Приятного аппетита…

Живой реальный Марк стоял над ней реально, нагло улыбаясь.

— Ты не имеешь права, — побледнев прошептала Мари.

— К тебе подходить, — с напускной покорностью закивал головой Марк. — А я и не подходил. Я — проходил. У меня есть ноги — я хожу, у меня есть желудок — он просит кофе. И он его получит.

— Но не за этим столиком, — прошипела Мари.

— О да, конечно, — Марк достал платок и шумно высморкался. — Закон я знаю, чту и уважаю. Всего хорошего, послушная жертва Закона.

— Послушай, ты! — Мари задыхалась. — Как ты смеешь! Я тебя ненавижу!

— Не сомневаюсь, — глухо сказал Марк. Капля дождя стекла с его волос по щеке. Слеза и Марк не совместимы. — Извини.

Марк повернулся и, не оборачиваясь, ушел обратно в заклятый дождь.

Пустая чашка дрожала в руках. Остывшая кофейная гуща лениво в такт подрагивала на дне. Закурить бы сигарету, но как поставить эту чашку? Некто смахнул крошки розового бизе на сверкающий поднос, вопросительно изогнув бровь. Ответа не последовало. Во всем этом не было теперь никакого смысла. Сказать банальное «еще чашечку кофе» не хватало сил.

— Что-то случилось?

Чашка неловко коснулась блюдца. Вернулись звуки кафе, вернулось сознание и Мари холодно взглянула на официанта. Лицо его было безусловно знакомым. Но слепые слезы ярости мешали понять, из какой жизни этот человек явился. И почему он позволяет себе задавать идиотские вопросы, не касающиеся его кофе, сосисок и прочей дряни. В любом случае, он на — работе, она — клиент. И по Закону права личности на уединение она может наказать его за назойливость. И он это отлично знает, так какого черта? Скрюченные пальцы судорожно сжимали поднос. Со мной, спасатель отрешенных, ты ошибся…

Вот такая мерзкая штука — взвинченные нервы. Конечно, как не он мог спросить ее «что случилось», когда сидит она, наверное, как безнадежно выкипающий чайник, всем видом моля о пощаде или хотя бы хорошей порции холодной воды. Душевный Сан, товарищ детства, товарищ бывшей семьи, товарищ одинокой женщины. Единственный друг, когда-то тебя любивший. Пакостное чувство предательства утопило ярость встречи с Марком. И все-таки лучше бы он ни о чем не спрашивал. По крайней мере здесь, на людях. Неприятности могут быть у них обоих. Нарушение Кодекса отношений клиента и обслуги…

— Прости, Сан, — прошептала Мари, принимая горячую чашку.

Пальцы вновь сжали поднос и замерли.

— Я сам виноват…

Бармен следил за ним тяжелым взглядом. И в сотый раз сказав себе «а пусть докажут», Мари поднялась, оставила деньги у нетронутой чашки и пошла к выходу. Таяли за спиной звуки обеденного часа, ее приветствовал безобразный шорох дождя.

Марк, появись ниоткуда! Сделай вид, что не знаешь меня. Споткнись случайно рядом и в ужасе отбежав, кричи на весь паршивый город, что если даже я вздумаю утонуть в поганой луже, ты бы рад мне помочь, но не можешь. Рыдай от страха перед Законом, сделай так, чтобы я умоляла тебя все это прекратить. Смейся мне в лицо…

Мари встряхнула головой и забралась в остывшую машину. Когда-нибудь полиция не поверит Марку, что он пытался помочь перейти дорогу ветхой старушке, а вблизи рассмотрел, что, оказывается (о, кошмар провидения!) это его бывшая жена. И зря будет бормотать об испорченном зрении и цеплять антикварный монокль. Его отправят в Долину. И она его больше не увидит. «Забудь», сказала она себе и выехала на дорогу.

***

Не подавая в детстве никаких признаков будущей красоты, Мари была готова, согласно заключениям родных и близких, к довольно заурядному замужеству. Символом этого замужества был вечный огромный живот. Живот, носящий поочередно нескольких детей. Живот, растянутый потомством и не восстановленный из-за лавы суетных хлопот. Живот полнеющей старости и его близнец — живот человека, отца детей и мужа. И все что могло бы быть необыкновенным, бесследно терялось в колыхающихся складках дряблой плоти. Так виделось будущее. но покориться предопределению помешала встреча с Марком.

«Герцог моих снов», — усмехнулась Мари восемнадцать лет назад.

— Бедняга, — озабоченно сказал надменный красавец, засовывая деньги в глубокий вырез декольте.

Мари ахнула и оцепенело смотрела на парня, изо всех сил старающегося изобразить сострадание.

— В чем дело? — наконец выдавила она.

— На Каменной площади есть магазинчик с недорогими теплыми вещами, — парень ободряюще улыбнулся и попытался завязать узлом отложной воротник ее декольте.

— Какой магазинчик? Вы что, с ума сошли? — нервно повысила голос Мари. Псих какай-то.

— Холодает, — серьезно продолжал тот. — А на вас легкомысленная блузочка, что говорит о легкомысленном отношении к здоровью. Вижу, последние капиталы ушли на дорогие чулки. Купите свитер! Я бескорыстен. И мне порой не хватает на банку пива, все мы люди.

— У меня есть свитер, — сдавленно кричала Мари. — Заберите свои деньги и проваливай!

— Заберите и проваливай, — пожал плечами тот. — Непоследовательность, характерная для определенного сорта дамочек.

— Определенного сорта?! — ошеломленно прошептала Мари. Он схватил ее за руки и, улыбаясь, тихо спросил:

— Если есть свитер, зачем мы ходим прохладным вечером с чувственно открытым верхом? Показываем юные прелести? Мерси. Тогда я просто заплатил за приятное зрелище.

Мари обмякла и заплакала.

— Гони назад монету, — засмеялся он. — Ты обманула мои ожидания. Ты вовсе не дама определенного сорта, ты маленькая глупая принцесса.

Мари дрожащей рукой вытащила деньги и не глядя сунула их незнакомцу.

— В отличие от тебя, я умею делать вид, что если даже я и сижу в театре в спортивных трусах — значит, так и надо. А уж остаться вечером на улице, пронизываемой свирепым северным ветром, в одной спортивной майке — раз плюнуть.

Он снял джинсовую куртку и накинул на плечи Мари.

— Меня зовут Марк, — улыбнулся он.

— Мари, — понуро ответила она.

— Мари, не дуйся, — сказал он. — От этого отвисают щеки.

— Ты меня обидел, — вдруг жалобно сказала она.

— Вот такая свинья, — согласился он. — Зато не псих и это уже хорошо.

— Ты уверен, что не псих? — сдерживая смех, спросила Мари.

— Какой псих признается в обратном?  — Марк схватил ее за руку и потащил на Каменную площадь, законное место для встреч и развлечений всех влюбленных.

Все это было слишком давно. Слишком давно, чтобы как говориться, быть правдой. Сейчас тонкие пальцы Мари соединяли тугие лепестки бледно-зеленых лилий. Печальные черные локоны делали белое лицо изящным до нереальности. Склоненная над цветами, Мари казалась последней картиной художника, уходящего от земной красоты к красоте, неподвластной теплым краскам. Тэй без конца гоняла Мари по всевозможным врачам, считая вечное отсутствие румянца серьезным недугом. Врачи активно выписывали лекарства, но румянец упорно не желал вспыхивать на тонком лице Мари.

— Шарлатаны и вымогатели! — кричала Тэй. — Все ясно. Недуг сидит в твоей башке, Мари. Прекрати печалиться, что Марк не сказал тебе «доброе утро, киса», что котлеты пересолены, а твой подарок подруге не оценен по достоинству.

Двухмесячный Гим выпятил губки и натужно закряхтел.

— Ребенок хочет а-а! — заверещала Тэй и схватила погремушку. — Давай, маленький негодяй, не пугай свою меланхоличную мамочку еще и двухдневным запором.

Она гремела погремушкой, чмокала и пощипывала ребенка. Гим замер и разревелся.

— Мама, — Марк смеялся и отбирал у Тэй погремушки. — Угомонись. Ты способна усердием своим вызвать запор даже у лошади.

— Нахал, мерзавец, — отмахнулась Тэй. — Я знаю, как выращивать настоящих героев.

— Теперь ты знаешь, кто я, — Марк подмигнул готовой расплакаться Мари. — Сейчас отправим маму за продуктами и все у вас с Гимом будет хорошо…

Тэй треснула деревянным китом Марку по уху и вышла.

— Ну и мне пора, — Марк, скривившись, потирал распухшее ухо.

— Так нельзя с мамой — прошептала Мари.

— О, боже, ты мой, — усмехнулся Марк. — Во время остановить мою маму — сложная и тонкая работа. И кто, как не родной сын, позаботится об этом…

Мари наконец улыбнулась и поцеловала Марка.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— И я тебя, пушистая кошка в распашонке…

Гим выплюнул соску и захныкал.

— Извините, дела, — пропела Мари и бросилась за чистой пеленкой.

Марк еще раз ее поцеловал и ушел.

Отчаянно звенел звонок. Мари вздрогнула и уколола палец иголкой. «Осталось только измазать собственной кровью этот ненавистный заказ», с отвращением подумала она и пошла открывать дверь. Дождь кончился, но солнце и не собиралось выглядывать из-за потрепанных облаков цвета вымоченного в уксусу мяса. На мокрой дорожке не было видно никаких следов и только на белых ступеньках растекалась грязная лужица.

— Чудеса, — сказала сама себе Мари. — Спятившее от дождя хулиганье развлекается.

Небольшой коричневый пакет служил тому явным доказательством. Мари смотрела на него, озадаченная естественным вопросом «что все это, черт возьми, значит». Затем подняла его и пошла в комнату.

— Там пакость, — бормотала она. — Там безусловная пакость. А может, и шантаж. Сейчас раздастся телефонный звонок и дурацкий голос скажет: «С тебя миллион долларов, милашка».

Вообще, Мари испугалась. Гиму исполнилось семнадцать и теперь он должен был расплачиваться за любую ошибку на полную катушку. За благополучие Гима Мари была готова отдать все. Но что именно у нее попросят? Мари уже не сомневалась, что конверт таит неприятности. Но страх сильнее, когда ничего толком не знаешь. Когда же ясно все, страх уступает место решимости разобраться раз и навсегда. Мари разорвала пакет и на колени упали полароидные фотографии. Облегчение захлестнуло ее. На них мелькали только женские тела. Гима среди них не было. Мари улыбнулась и выпила воды. Чушь какая-то, так перетрястись из-за чей-то извращенности. Кстати, чей? Мари небрежно взяла фотографию и вот тут-то сердце ее оборвалось. Она медленно встала и подошла к окну. Запотевшее стекло размыло очертания Города. Серое небо давило. Гадство. Этот день никогда не кончится.

Простояв у окна мимолетную вечность, Мари подошла к телефону и набрала хорошо знакомый номер.

— Сан, — проговорила она. — Прости еще раз за сегодняшнее…

— Перестань, — не слишком радостно, но и без грусти, прервал ее Сан. — Не стоит об этом, я все понимаю.

Мари промолчала.

— Мари? — Сан озабоченно подул в трубку. — Алло!

— Сан, — решилась она. — Нам надо встретиться и поговорить…

Теперь помолчал Сан.

— Да, конечно, — вдруг резко и торопливо заговорил он. — Я приеду, вечером. Не расстраивайся, мы все обсудим.

Мари удивленно смотрела на телефон, на фотографии, на собственные руки.

— Приезжай, я жду тебя… — Она положила трубку и закурила сигарету.

Глава II

— Боже мой, — заплетающимся языком восхищалась рыжая. — Тридцать семь лет и ни разу не быть у стоматолога!

— Да, — глубокомысленно поддержал ее Марк, подливая виски. — И не толст, и не лыс…

— Не верю, — вопила рыжая, — у тебя должны быть гнилые зубы.

— С чего ты взяла? — испугался Марк. — Клянусь, это пахнет виски.

— Ничем не пахнет, — упорствовала рыжая, — но рано или поздно случается со всеми.

— Что? — Марк сделал идиотское лицо и пустил слюну.

— Челюсти выпадают! — закричала рыжая и полезла длинными когтями ему в рот.

Они свалились с дивана на пол, потыкались телами о разные вещи и Марк, отплевываясь, сел.

— Боже мой, — удовлетворенно простонала рыжая. — Тридцать семь лет и не потерять ни одного зуба!

— Видно, для тебя это большая удача, — сказал Марк и попытался дотянуться до столика. — За верные не покидающие хозяина зубы! Я потерял жену и сына, но при зубах!

Марк опрокинул стопку и, не удержавшись, упал на рыжую. Она заорала, колотя кулаками по животу.

— А какой у меня богатый и здоровый внутренний мир! — мечтательно начал Марк.

— Кишки что ли? — хмуро спросила рыжая и на четвереньках направилась к двери.

— Эй, ты куда? — удивился Марк.

— Звонят, мечта вампира.

— Вампира? — переспросил Марк.

В дверях стоял Сан и брезгливо смотрел на них обоих. Рыжая мотнула головой и побрела в туалет.

— Вот, постучалась, — заговорил Марк, — попросилась по нужде. Бедняжка, у нее каловые завалы. А никто во всем подъезде не поверил. Только я, твой верный друг и друг всего большого человечества.

Сан, кивая, направился к телефону.

— Заплачено? — спросил он, показывая на туалет.

— Стопроцентная предоплата, — сказал Марк казенным голосом. — Без скидок и процентов. Требуйте гарантийный талон от гинеколога.

Сан набрал номер Отдела Бдительности и вызвал машину. Через десять минут два угрюмыша забрали рыжую, оформив квитанцию. Через две минуты вернулись и выписали штраф за чрезмерное употребление спиртных напитков.

Молчание, молчание, молчание…

— Зачем ты так, — зевнул Марк. — Она бы и сама скоро ушла. А тут еще штраф за чрезмерное… Где чрезмерное? Чего чрезмерного — то? Я вижу только чрезмерно положительного официанта… Позаботьтесь о чистых чашках для кофе, мсье.

— Я не на работе, — слабо огрызнулся Сан.

— Ну, разумеется! — Марк изумленно вскинул брови. — Не в службу, а в дружбу, приятель.

— Дерзи, дерзи, — сказал Сан. — Карточка «социально опасный» вожделеет о твоем Ф.И.О.

— Умоляю, — скривился Марк, — не пытайся острить. Не дано, так не дано…

— Не тебе судить…

— А кому? Клиентам или поварятам?

— У нас не используется детский труд…

— Молчи, маленький уродец…

— Не пытайся меня обидеть…

— Не пытайся меня спасать…

Странным было то, что ленивая бестолковая ругань являлась единственной формой общения Марка и Сана. Еще более странным было то, что оба они очень ценили свою дружбу, столь непонятную для многих. Со стороны же их приветствия, прощания, изложение новостей наводили на мысль о скором свидании с общим собранием «Отвергнутых братьев-шизофреников». Председатель сего собрания отстаивал свободу любого, пусть даже самого экстраординарного взгляда на жизнь. Речь его была столь убедительна, что, пожалуй, «отвергнутые братья» и приобрели бы значительный общественный вес. Но однажды на неком коллоквиуме, проходящем на кухне председателя, был раздут излишний пожар перекрестного спора. Следствием чего стала опущенная на плешивую голову одного из ораторов раскаленная сковорода с тушенными грибами. Оратор умолк, затем умолк надолго председатель, а название общества стало именем нарицательным.

— Чего ты такой напряженный? — спросил Марк.

Сан мрачно разгребал место для себя на диване.

— Нам нужно серьезно поговорить, — буркнул он.

— Обычно такую фразу моя мама говорила папе, когда хотела, чтобы он слинял из дома и отсутствовал как можно дольше…

— Марк, это действительно серьезно…

— Ты вдруг понял, что тебя тянет к мужчинам, — сладострастно прошептал Марк.

Сан устало скуксился.

— Перестань…Я видел, как ты приставал к Мари.

— Приставал?! — Марк легко вскочил на ноги. — Чихнул неподалеку, взмахнул платком — и это называется приставал?! Тебе бы, Сан, не в баре подносом греметь, а в Отделе Бдительности заведовать…

— Перестань… После мне она звонила, явно обеспокоенная. Понятно, что тебе на всех наплевать, как обычно. Но ты подставляешь Мари и Гима.

— За все отвечать буду только я, — зло сказал Марк.

— Ошибаешься. Мэрия может прийти к выводу, что оба стремитесь к контакту. А это запрещено. Вас обоих могут упечь в Долину.

— Ты видел, как Мари со мной контактировала? Да будь ее воля, она бы убила меня на месте!

— Вполне логично…

— Ну так логично и то, что ее не тронут.

— И это говорит бывший работник пресс-центра мэрии? Ты сам десять лет рылся в грязном белье семейных дрязг Города и говоришь такую чушь?

— Э, Сан! Разве у города может быть грязное белье? Есть чуть замаранные подштанники, но их так быстро выбрасывают на свалку, что и никто не успевает узнать об их существования.

— Аллегории, — Сан опять скривился и подошел к окну.

— Ты повинен в разводе, ты уже фактически изгой. Эти семь лет проведенные с умом, могли бы вернуть тебя в категорию «А». Но по-моему, ты делаешь все возможное и невозможное, чтобы оказаться все ближе и ближе к Долине.

— Хватит меня пугать. И в Долине живут люди.

— Конечно, — поддакнул Сан. — И умирают через три года работы в карьере.

— Мне будет как раз сорок! — с энтузиазмом вскричал Марк. — Отличное время для сведения счетов с жизнью.

— Угу. Но почему ты лишаешь права выбора Гима?

Марк помрачнел и провел черту на пыльной поверхности телевизора.

— Сын за отца не ответчик, — нехотя сказал он. — Официальным опекуном назначена мать.

— Но он отказался взять ее фамилию и оставил твою. Не знаю, чем вызвана такая горячая привязанность, но он основательно затрудняет свое будущее.

— Да, — Марк задумчиво вычерчивал пыльные фигуры. — Ему семнадцать. Еще год и он не сможет уехать из Города.

— Может, это и не надо, — горячо заговорил Сан. — Но Гим — гордый псих, весь в тебя. И он не простит тебе, если именно ты раз и навсегда определишь его жизнь в Городе. Я и так случайно услышал, что он кричал о Городе. как о тюрьме для личности. Хорошо, что услышал я. А если услышит тот, кому это знать совсем ни к чему?

— Ладно, ладно. ладно… — Марк поднял руки в знак поражения. — Все. С сегодняшнего дня не пью, не вызываю девочек на дом, не шамкаю Гиму о смысле жизни, а только усердно несу службу в охране склада производственных отходов.

— Ты сегодня опять работаешь в ночь?

— Сегодня и всегда. Мэрия считает достойным видеть мое лицо только сов и собак.

— Ты сам виноват, — назидательно напомнил Сан.

— Проваливай, — махнул рукой Марк. — Я весь вспотел от твоего занудства. Проваливай. Я разберусь во всем сам…

***

— Дорогая, — сказал Сан, переступая порог дома Мари. — Ты выглядишь совсем измученной. Не изводи себя так.

Мари смущенно улыбнулась и прошла в гостиную.

— Скажу сразу, — Сан уселся в свое любимое кресло. — Я только что был у Марка.

Мари замерла и с отвращением почувствовала, как у нее начинают дрожать пальцы. Господи, когда же упоминание этого имени перестанет так ее волновать?

— Зачем? — как можно спокойнее спросила она.

— Вправлял мозги, — небрежно ответил он.

Маленький, худенький Сан почти растворился в глубинах синего плюша старого кресла.

— Никак не могу представить себе Марка с вправленными мозгами, — рассмеялась Мари.

— Жалкое зрелище, — все также заметил Сан.

— Гордый лев смирился с положением кошки? — поинтересовалась Мари.

— Нет, — вздохнул Сан. — Но обещал подумать.

— А! — опять засмеялась Мари. — Значит, он просто хотел отделаться от твоего присутствия.

— Верно, — сказал Сан. — Тебя не обманешь.

— Я просто знаю Марка, — грустно отметила Мари.

Пауза повисла легким облачком обманутых надежд.

— Мари, — храбро заговорил Сан. — Все же я попытался втолковать ему, что его поведение слишком вызывающе. И все мы знаем, чем это может обернуться для тебя и Гима.

— И что он?

— Говорил всякую чушь с примесью испитого юмора.

— Он пьет?

— Да… — Сан помолчал. — Тебя это волнует?

— Интересно, — задумчиво сказала Мари. — Чтобы на это ответил Марк?

— Да брякнул бы какой-нибудь шаблон из запасов своего неистощимого словоблудия.

— Вот-вот…А я не знаю, что тебе сказать, Сан…

— Он волнует тебя, Мари?

— Отстань…

— Отстань, проваливай — вот все, что я слышу весь день от друзей — возмутился Сан.

— Ты наступаешь на мозоли, — улыбнулась Мари.

— Я пытаюсь вас спасти, неблагодарные…

— Мне кажется, ты пытаешься спасти уже давно умерших.

— Мари! — Сан вскочил и подсел к ней на диванчик. — Мари! Вам еще нет сорока! У тебя сын и вся жизнь впереди! Еще может все устроиться!

— Как-то слабо вериться, — похлопала Сана по плечу она.

— Нет, право, я чувствую себя глубоким отшельником, который ничего не соображает за пределами своей пещеры…

— Эта история происходит действительно за пределами твоей пещеры, Сан, — ласково сказала Мари. — Не обижайся. Поверь, все в прошлом. Но лучше в нем не копаться.

— Да как же так! — Сан захлебнулся в миротворческих эмоциях. — Все в прошлом! Ты меня удивляешь! Толкаетесь на краю пропасти и мне еще приходиться вас убеждать, что пропасть — это не только парение в воздухе, но и приземление на острые камни!

— Сан, мы с тобой учились в одной школе и про острые камни я знаю не хуже тебя, — Мари вновь закурила. — Марк назвал меня послушной жертвой Закона. Так оно и есть. Я не преступлю Закон и во имя Гима, и во имя себя.

— Ладно, — протянул Сан. — Хоть ты нормальный человек.

И опять возникла тишина. Сан понимал, что особых причин более задерживаться вроде бы нет. Но уходить не хотелось. Боль от неразделенной любви уже давно утихла. И все же бесконечное желание быть рядом с Мари не отпускало его. Вот просто так, сидеть рядом и любоваться тонкими чертами, воспетыми еще трубадурами средневековья.

— Опять про баллады трубадуров думаешь? — вдруг засмеялась Мари.

— Э… — Сан смутился и покраснел.

— Мне знакомо это шальное выражение твоего лица…

— Да ладно…

— И невероятно вытягивается нос…

— Ну не смейся…

— И гибкие пальцы перебирают струны невидимой лютни…

Сан, недовольно хмурясь, встал с диванчика и схватил со столика какие-то фотографии. Мари вскрикнула, Сан удивленно посмотрел на нее. Его поразила смесь ужаса, отчаянья и беспомощности в глазах Мари с мгновенно появившимися слезами. Сан медленно перевел взгляд на фотографии. И понял истинную причину ее звонка.

Две гибкие женские фигуры с копной волос необыкновенного медного цвета самозабвенно ласкали друг друга. Их затуманенный страстью взор на одной картине сменялся хитрым прищуром зеленых глаз прямо в объектив на другой. Они были невероятно похожи. И только зрелость форм одной выдавала разницу в годах. Разница была в двадцать лет. Их обеих звали Тесси. И были они женой и дочерью Сана.

Сан пошатнулся и тяжело сглотнул противный комок в горле. Мари подскочила к нему и заботливо усадила обратно в кресло. Ее вдруг начало трясти и она никак не могла налить в стакан воды. Сан отрешенно смотрел на нее. Затем закрыл глаза и откинулся на мягкую спинку кресла.

Этот кошмар имел много сторон. Много остро отточенных граней, одинаково сулящих суровую кару Закона. Во-первых, лесбиянство было уголовно наказуемым. А уж взаимоотношения между матерью и дочкой — особо тяжким преступлением. Во-вторых, кто их снимал? В-третьих, зачем эти фотографии подкинули Мари? По Закону Мари немедленно должна была их отнести в Полицию Нравов. Теперь ей грозила опасность за укрывательство. Тот, кто знал об этих фотографиях, крепко держал в руках судьбу всех четверых. Сан мог бы избежать больших неприятностей, донеси он сам на свою жену и дочь. Но, понятное дело, он этого не сделает. Но что-то делать надо. И надо быстро ответить на все вопросы этого адского круга.

Он встал, засовывая карточки во внутренний карман, направился к выходу.

— Сан… — прошептала Мари.

— Спасибо… — сказал он, не глядя на нее.

— Кому это понадобилось? — умоляюще спросила она.

— Я все узнаю сам. Забудь об этом. Никто никогда не докажет, что именно ты увидела их первой…

— Ты знал? — не удержалась Мари.

Сан замер у двери и, помолчав, ответил:

— Эта грязь не должна тебя касаться…

— Я твой друг! — тихо сказала она.

— Да-да, я знаю. Спасибо за все.

— Я не про то. Ты можешь со мной поделиться.

— Незачем.

— Есть зачем!

— Не спорь, — твердо прервал ее Сан и вышел.

Глава III

Все было бы просто, если жить по Закону. Но законы в Городе непросты. Высокая мораль — как непреложное правило в жизни. Марк и Мари поженились уже после восемнадцати лет, когда принесли присягу верности Городу. Теперь они никогда не покинут его пределов. Пограничный отряд отлавливал некоторых умников, переменивших позднее свое решение, и отправлял прямиком в Долину. Внешний мир считался антицивилизованным и социально опасным. А с подобной заразой приходиться бороться не на жизнь, а на смерть. Но в отсутствии демократии глав Города нельзя было упрекнуть. До восемнадцати лет человек мог уехать. С условием никогда не приезжать обратно, ни с кем не переписываться из Города и не пытаться привлечь всеобщее внимание к Городу. Таких болтунов разыскивал специальный отдел и наказывал. Как именно — не знал никто, но болтуны умолкали. Навсегда. На такие условия мало кто мог решиться, особенно в семнадцать лет. Страх удерживал от неблагоразумных поступков жителей Города с рождения до смерти.

Осязаемым символом страха была Долина. Она располагалась в пятидесяти километрах от города. Замкнутая со всех сторон отвратительными лысыми горами, она представляла собой изолированное поселение по тюремному образу и подобию, с работой на Карьере без всяких цивилизованных благ. Срока отбывания в Долине не существовало. Люди умирали в течение трех лет, проклиная тот час, когда преступили черту моральной вседозволенности. Ужас перед этой гробницей сдерживал эмоции и страсти, чувства и желания. Ничто так ревностно не охранялось властями, как Долина. Заработок охранников был столь велик, и столь многими привилегиями они пользовались в Городе, что никакая взятка не смогла бы открыть дверь ада. Это хорошо понимали все. Кражи и нападения совершались, по-видимому, людьми исключительно невменяемыми. Уголовные преступления удавалось почти всегда предотвращать, так как в Городе была отлично поставлена Служба Информации. Ее работники в ином другом городе с примитивной психологией назывались бы доносчиками, шпионами и провокаторами. Но здесь они были уважаемыми и высокооплачиваемыми агентами Службы Инфо. Их задачей было неусыпное бдение за каждым на протяжении всего жизненного пути. Пути, который не будет тернистым, если жить по Закону.

Одной из первых из Морального Кодекса в Уголовный была перенесена статья о супружеской Измене. Развод обязателен. Повинный в ней не имеет права на повторный брак. Интимная связь — только с категорией «В», куда входят неблагонадежные личности, состоящие на учете в Отделе бдительности. Если бывшие супруги будут уличены в тесном физическом контакте, суд незамедлительно отправляет их в Долину. Но и там они не имеют права вновь создать семью. Если у них есть дети, муниципалитет становится их официальным опекуном. Увы. Ребенку преступников не светило ничего хорошего.

Результат суровости Закона был налицо — семьи были прочными. Один шаг налево — и ты в ловушке. А мы — не крысы, чтобы жить в ловушке. Мы люди без порока. Что абсурдно по самой сути человеческого естества. Но не абсурдно с точки зрения управления толпой.

***

Семь лет назад, в самый что ни на есть затрапезный денек, Марк сидел за своим столом в отделе новостей пресс-центра мэрии Города. Сводка была столь же примечательной, какой может быть яичница, приготовленная без ветчины, без соли, без масла на сковороде, к которой всегда все прилипает. Сводка была никакой до безобразия. Марк вспомнил свои попытки откопать какой-нибудь сенсационный материальчик. На деле у него был первоклассный нюх. За что и получил по носу. И не раз. В городе с устойчивой моралью сенсации не случаются. Даже на заборах никто правды не пишет. Марк попытался сосредоточиться на статье о неудачливом эксперименте с туалетной бумагой. Некий фабрикант, до сего дня вполне достойная личность, наладил было выпуск цветной туалетной бумаги с парфюмерным запахом. Предполагал колоссальную прибыль. Но и предположить не мог, что муниципалитет расценит его готовность окультурить некий естественный процесс как чрезмерное привлечение внимания к низменной стороне человеческого существования. Марку предстояло развенчать «экскриментатора» и добиться своей бойкой статьей воцарения прежней серой неприметной бумаги. Социальный аспект аскетической реальности высокой морали. Марк вздохнул и потянулся. Машинистка с восхищением посмотрела на напрягшиеся под тонкой белой рубашкой скульптурные мускулы.

— Дорогая, — тут же склонилась к ней головка соседки. — Чулок левый порвался. У тебя… И сильно… И бесполезно, кажется зашивать…

Восхищение омрачилось, чего, видать, и добивались. Марк взял отчет о работе в Архиве и отнес завизировать секретарю. Секретарь, уткнув нос в регистрационный журнал, подписала ему квитанцию о сверхурочно отработанных часах за прошлую неделю.

— Мадам, — сказал Марк, разглядывая квитанцию, — подпись — зеркало души. Что за вялая закорюка? Безвольный слог? Где полет горделивого росчерка?

— Не морочьте мне голову, — все также уткнувшись, ответила она. — Про ваши горделивые полеты я наслышана. Советую перейти на вялые закорюки с вдохновенным подтекстом.

— Мерси, — только и сказал он подумал — «мрак».

Ноги сами привели его в антикварный магазинчик, именуемый «Лавка древностей». Марк любил сюда приходить, но не слишком часто. Таинство неизведанной, чужой и навсегда недосягаемой жизни терзало сладко, но мучительно.

Впечатлительность его граничила с сентиментальностью. Хрупкий фарфор и позеленевшая медь непонятных и непригодных для быта вещей вызывали в нем целый рой смутных воспоминаний. Воспоминаний, заложенных в нем генами далеких и свободных предков.

Дверная ручка цвета красного золота. При стуке молоточка о дверь, расположенный над входом ангел отводил крыло от печального лица, после прикрываясь вновь. В самом центре, как и прежде, висела странная плоская скрипка. Такая старая, что и цены ей не было, и покупать было незачем. Казалось, если ее снять — то в прах превратится не только она, но и весь магазин. А с ним и главная интрига жизни: бесконечная жажда обладания чем-то и кем-то, подпитываемая чужим опытом и всеобщей оценкой лично тебя.

«Вот так и становятся инвалидами умственного труда», сказал сам себе Марк и вошел. Под скрипкой у мерцающего прилавка стояла потрясающая женщина. Венецианская блондинка с холодными прозрачными глазами. Надменность лица подсказывала цену хозяйки — цена была высока. Абсолютная безупречность во всем внешнем виде — знак достатка, воспитания и отсутствия детей.

— Я — новая хозяйка магазина, — с усталой приветливостью сказала она. — Наследство плюс вложение капитала. Зовут Сэт Доллар и, пожалуйста, без ассоциаций, параллелей и острот…Цвет волос естественный, детей и мужа нет. Цены в течение месяца снижены. Чем могу служить?

— Мадам, — ошеломленно спросил Марк, — это вы со всеми так или это только я лицом не вышел?

— Всем, — засмеялась она. — У вас тут все лицом не очень-то вышли.

— Вот отношение к потенциальным клиентам! — возмутился Марк. — Впрочем, вопрос сбыта вашего товара — найти лишь нужного простака.

Сэт перестала смеяться.

— Вы к таковым себя, разумеется, не причисляете…

— Просто, что человек — простак, знает кто угодно, — заметил Марк, — кроме него самого. Попробуйте сказать в глаза алкоголику, что вы о нем думаете…

— При чем тут алкоголики, — пожала она плечами. — Просто вместо того, чтобы интересоваться нумидийскими монетами, каждый почему-то считает своим долгом совершить экскурс в мое прошлое и настоящее… Я не оратор и не педагог с большим стажем, голосовых связок мне не хватает на лимит общения. Вот я и подсократила путь знакомств. Прошу прощения, если сделала это неловко.

— Отчего же, ловко… — Марк посмотрел на нумидийские монеты. — Интерес к вам понятен… Уверен, вы были бы оскорблены и разгневаны, если этот самый интерес проявляли бы к этому, например, толстому наглому Амуру с отбитым крылом, нежели к вам.

— Ему двести лет, — Сэт засмеялась вновь.

— Враки, не более ста…

— И он не наглый…

— Но толстый…

— Так положено…

— Вы на него похожи…

— Что? Я — толстая, наглая и выгляжу не более, чем на сто лет?

— Нет. Но вы — прекрасное произведение великого мастера.

— Фу, какая пошлость! Вы добились своего — я оскорблена и разгневана. Спасение одно — хороший кофе с антикварным коньяком. Приглашаю…

Марк хотел было сказать нечто о плесени времен, но вместо этого сырым голосом спросил:

— А куда идти?

— А за прилавок, в жилую комнату. Я живу здесь же, в глубине магазина, как в глубине веков…

***

«Это просто тяга к новизне ощущений», беспрестанно говорил себе Марк по пути домой. Надменная женщина не шла из его головы. «Я хочу ее поцеловать», признался он себе. «Она необычайная, умная, я мог бы с ней проговорить хоть тысячу часов… Врешь сам себе. Ты просто хочешь после этих разговоров заполучить ее тело. Ее тело, а не интеллект сводит тебя с ума».

— Ты поздно, — обеспокоено встретила его Мари.

— В архиве засиделся, — рассеяно ответил он.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально.

— Ты какой-то озабоченный. Что-то случилось?

— Нет, все хорошо. Устал…

— Никогда не признаешься, что тебе плохо.

— Мне не плохо. Где Гим?

— Убирает игрушки, ему скоро спать.

— Уроки?

— Сделал.

— В школе?

— Все нормально, кроме уроков пения.

— А что там?

— Учитель считает, что он нарочно поет басом и принципиально фальшивит.

— А он не принципиально?

— Нет. Но все веселятся от души.

— Как ты?

— Обожгла палец.

— Как? Когда? Чем? — Марк обеспокоено схватил ее за руки. Мари вскрикнула и показала опухший и посиневший большой палец правой руки.

— Ну как ты умудряешься это делать? — с ласковой укоризной спросил он.

— Хотела завернуть лихую завитушку на челке, — оправдывалась она, — и перегрела щипцы.

— Локон страсти, — улыбнулся Марк.

— Угу. Получился?

— Локон?

— Страсти…

Марк грустно кивнул головой и поднялся к сыну. Красивый локон, красивая Мари…Уязвимая, родная, надеющаяся во всем на тебя. Он убил бы всякого, кто посмел бы обидеть ее. Он с гордостью осознавал свое место в семье как место главы. За десять лет чувство ответственности за двух самых дорогих людей стало самым сильным из всех чувств. А прочих чувств у человека слишком много. Влюбленность в непознанное — одно из самых кровопролитных. Здесь теряют голову. А вслед за головой можно потерять и все остальное.

— Сказку! Сказку! — скандировал сын, прыгая в зеленой пижаме на кровати.

— Выбирай, — предложил Марк, усаживаясь рядом с ним. — Итак, в сегодняшнем репертуаре сказки: «Слепой часовой», «Глухой телефонист», «Кровавое печенье», «Сопля над пропастью». Часть вторая. «Беги, смотри, пока не упала».

Сын хохотал и кричал «все подряд». В дверях детской появилась Мари и сказала:

— Я так и знала. Папа укладывает ребенка спать. Говорит «спокойной ночи, малыш» и у того появляется истеричная икота.

Гим действительно громко икал и вытирал слезы от смеха. Мари подала ему стакан с водой и села на колени к Марку.

— Колыбельную, — скомандовала она.

— Колыбельную! — опять завизжал Гим.

Марк закатил глаза и гнусавым голосом запел:

Ночь спустилась на Город,

Рассыпав огни,

Тихо в двери скребется,

Моя крошка, усни…

Гим вскочил на ноги и невероятным для десятилетнего мальчика басом заорал:

Ведьмы, гады, вампиры

Побросали гробы,

Свою мессу готовят,

Моя крошка, усни…

И все хором завыли:

Одноглазый покойник

Прокричал: «Помоги!»

Тянет липкие руки

Моя крошка, усни!

Они пели про ужасы под кроватью и спасительное одеяло, они обнимались и целовались, десяток раз сказали друг другу «спокойной ночи»… Марк думал о венецианской блондинке.

Глава IV

Марк злился сам на себя. Робкий Марк! Скажи ему кто такое, он бы презрительно расхохотался ему в лицо. И все-таки именно робость, столь несвойственная ему, сковывала его язык, его руки, все его тело. Круглая загорелая коленка Сэт уже чуть не лежала на его ноге, в глазах светился вызов и недоумение, ничего не значащие фразы были сродни затянувшейся паузе.

— Закон называет это противозаконными интимными отношениями, — вдруг сказал Марк, оборвав Сэт на полуслове.

— Глупости, — быстро ответила она — Это любовь.

Марк молча смотрел на нее, она медленно начала раздеваться. Тогда он набросился на нее.

***

— Объясни мне, как тебя угораздило сюда попасть, — спросил Марк, поглаживая ее роскошные волосы.

— По невежеству, mon ami, по невежеству… Да еще по жадности. Прежний владелец сего затерянного антикварного мира оказался моим двоюродным дедушкой. — Сэт закинула руки под голову, потягиваясь на гобеленовых подушках. — Я толком не помню всей этой семейной легенды. В семнадцать лет моя бабка уехала из какого-то города и всю жизнь преподносила этот факт как нечто достойное подвига Жанны Д‘Арк. Я над ней смеялась… Когда ей было уже за семьдесят, она, полупарализованная, сидела дни напролет в кресле с самым натуральным загробным видом. Я красила ее волосы в зеленый цвет и украшала перьями дохлых ворон. Она улыбалась… Сейчас смешно и стыдно. Я была уверена, что росла сиротой. Она свирепела, когда ее спрашивали о прошлом. Дед называл ее прекрасной амазонкой или грязной пираткой в зависимости от настроения…

Сэт перевернулась на живот, подняла с полу бутылку с коньяком и сделала внушительный глоток.

— Все это было очень странно, — продолжала она. — Был безликий любезный агент. Я думала, что богатые, весьма кстати умершие родственники, бывают только в кино. И вдруг это происходит со мной! Я перецеловала всю нотариальную контору. Из всех брезгливо поморщилась только секретарша. Кипа бумаг меня вдохновляла. Подписывая их, я чувствовала себя значительно.

— И ты, конечно, их не прочла, — усмехнулся Марк, не веря, что женщина с холодными прозрачными глазами могла быть столь безрассудной.

— Да, не прочла, — с внезапной злостью сказала Сэт и села по-турецки. — Да, мне особенно настойчиво подсовывали Устав вашего дебильного города. «Прошу учесть, во избежание нежелательных недоразумений…» Я кое-что прочла, но восприняла как историческую шутку. Мне представлялись белые дома под ровной зеленью, чистенькие улицы, чистенькие женщины с чистенькими детками. Чистенькие мужчины с неутоленным желанием. Мне это показалось забавным.

— Что забавного-то, — с какой-то неожиданной для самого себя обидой спросил Марк.

— Мир, где любовь карается смертью — это пикантное зрелище, — Сэт вскочила и пнула ногой сброшенную их с Марком одежду. — Кастраты! Самоубийцы! Семья по закону утопленника: жертва и камень на шее, раз и навсегда!

Марк мрачно смотрел на взбесившуюся Сэт, закусившую удила Демосфена.

— Я думала, как это будет чудесно: разворошить гадюшник ханжей, обольстить неприступных супругов, показать юнцам нерафинированные страсти…

— Ты плохо прочла Устав Города, — задумчиво прервал ее Марк.

Вдохновение Сэт описало дугу и упало к кривым ножкам гобеленового дивана.

— Что ж, — наигранной небрежностью сказала она, — придется быть революционеркой.

— Ты отнеслась к переезду как к вызову. Но кому?

— Когда ты, Марк, так говоришь, мне становится грустно. Печально видеть такое глубокое несовершенство человеческого ума. Разжевывать истины — занятие блаженных и педагогов среднего образования.

— Ты злая, — без удивления отметил Марк. — Зачем тебе бороться за совращение верных супругов?

— Убирайся, кретин. Ты свое уже получил.

Марк опешил и первый раз в жизни растерялся.

— Давай, давай! — со слезами закричала Сэт.

— Несчастные женщины компенсируют свою ущербность оскорблениями, — Марк оделся и вдруг, улыбнувшись сказал: — Так что я тебя прощаю.

Сэт сжалась, по щеке достойной кисти Тициана скатилась слеза.

— Ладно, ладно, — шептала она. — Вот так всегда…Один клянчит мысли о сокровенном у другого, а потом обзывает его несчастным, ущербным…

— Не ругайся, милая, — нежно усмехнулся Марк. — Ты мечтала покорить Город, но выяснилось, что эта игра с летальным исходом. Но пока унижено твое самолюбие, но не растоптана жизнь. Женщина легко меняет взгляды. Смирись и все будет хорошо. Ведь отсюда теперь тебе уже не вырваться.

Сэт подскочила к Марку и начала трясти его за плечи:

— Мне нужен только ты…

— Сэт, — умоляюще освобождался из ее рук Марк, — Сэт… Я не могу больше оставаться. Это опасно для нас обоих. Здесь развод означает не только свободу от жены. Теряя жену, я становлюсь вторым сортом. Цифру «два» поставят и на тебе. Пойми меня. Тебе лучше выйти замуж или найти холостяка. Тогда не будет проблем.

— Зануда, — ворчала Сэт. — Учитель нравственности, толкователь судьбы… Я хочу тебя увидеть. Завтра, в это же время. Я буду ждать тебя. И мы будем осторожны…

***

Назавтра Марк рассеянно перебирал свои бумаги на рабочем столе, бесконечно сортировал черновики и какие-то газетные вырезки. Он не мог вспомнить, по какому поводу он их сохранил. Мысли пылали о другом. Желание легкой судорогой сводило все тело от видения тайных свиданий. Вслед за ней накатывала волна дикого страха. Хотелось уснуть и проснуться лишь тогда, когда все само собой утрясется и забудется. В такие моменты Марк морщился от горькой слюны и швырял папки из одного ящика в другой просто так.

— Над чем таким нервным работаем?

Коллеги… Придурки. Пронюхай кто из них про Сэт, тут же бы состряпали гневный фельетон. «Диффузия животных начал…» Хотя, может, и не выдали бы своего. А как не выдать в таком Городе?

Марк вытер лоб свежим платком, с удивлением посмотрел на серые пятна пота. Пот желаний будет выстиран его женой. Но Сэт ждет его сегодня вновь. Всего на час. И, быть может, это будет последняя их встреча. Нет, слишком рано для последней. К тому же, он пробудет всего час. Ничего этот час не решит в его буднях.

Марк резко поднялся, старые газетные вырезки веером рассыпались вокруг его стола. Он ожесточенно их комкал и бросал в мусорное ведро. Лицо патриция стало дурным и красным, галстук сдавил шею. Локтем задел пепельницу и та с грохотом, с тучей вонючих окурков и пепла упала рядом с ним. Марк пнул ее ногой и вылетел из кабинета.

— Небывалый психоз. Первая ласточка скандала…

Коллеги. Придурки. Ненавижу всех.

Но за два квартала дурное настроение уступило место радостному нетерпению. Он считал шаги и мысленно впивался поцелуем в губы Сэт. Вдруг сердце выпрыгнуло из положенного места — на двери «Лавки древностей» висела странная табличка. Преступно блестело золото букв. Абсурд. «Закрыто». Но дверь с легким скрипом поддалась руке Марка и он вошел внутрь. В жилой комнате играла музыка.

Сэт пила из своей туфельки шампанское. Оно тело по ее подбородку, шее, груди. Отдельные капли пузырились на плоском голом животе.

— Фу, ерунда! — Сказала Cэт, выбрасывая туфель. — Книги врут. Это не так уж и приятно. Воняет поношенной кожей и кремом для ног.

— Обычно из туфель дам пьют мужчины, — совершенно механически пробормотал Марк.

— Естественно! Не хватало, чтобы еще дама пили из мужских ботинок… Фу! После этих кривых волосатых лап… Фу!!!

Сэт была ужасно пьяна. Марк был уязвлен и уничтожен.

— С чего ты так набралась? — в безнадежной попытке в чем-то разобраться спросил Марк.

— Что значит набралась? Удачно продала какую-то дрянь. А на душе — протухшее месиво. Зальем шампанским запах свалки!

— Нет, это невозможно, — выдавил Марк. —Бред. Я шел к тебе. А ты пьяна. Я был готов на все. А ты пьяна!

— Заладил… — Сэт тупо смотрела в окно. Обезображенное лицо отталкивало лучи случайного солнца. Из уголка рта паутинкой стекала слюна.

У Марка свело челюсти и стучало в висках. Вконец опротивев сам себе, Марк повернулся к выходу.

— Ты куда?! — вдруг закричала Сэт.

— Я ухожу, — бросил он через плечо.

— Как это?!

Она вскочила с дивана и в два прыжка его догнала. Голое тело обхватило его кольцом, мокрые губы шарили по лицу. Тут шампанское мощной отрыжкой поднялось по ее горлу, Сэт зажала рот рукой, другой вцепилась в волосы Марка. Ноги сорвались с его поясницы, ударив под колени. Марк, потеряв равновесие, упал.

Дверь распахнулась, на пороге взметнулась тень Отдела Бдительности. Марка ударил электрический ток страха. Сэт сползла с него, но не успела подняться с четверенек, как ее начало тошнить.

И по дороге в Отдел Бдительности, и в ожидании Суда, и во время его, и долгое время после Марка преследовал запах рвоты. Все лучшее осталось позади.

***

Мари увидела Марка только через год. Ей не позволили присутствовать на Суде. Закон явился на дом, уведомил о разводе и его причине, настойчиво предложил вернуть девичью фамилию и напомнил о правилах контакта между бывшими супругами. Оправданием фиксируемого длительного контакта может служить только чрезвычайное происшествие. Чрезвычайное, кстати, не только с точки зрения Мари и Марка, а Закона прежде всего. Марк получил отдельную квартиру в доме с подобными жильцами, новую работу. В общем-то, жизнь, конечно, не кончилась. Многие из его нового окружения были даже довольны положением второго сорта. Второй сорт — это второй сорт. какие к нему могут быть претензии. Главное — выбросить из головы, что у тебя была другая жизнь, приспособиться к данному куску болота. Вот этого Марку никак не удавалось сделать. Он цеплял каждого, кто встречался на его новом жизненном пути. Ирония стала его броней. Однажды, утомленный его противоправными речами, некий участковый полисмен любезно пригласил Марка кое-куда прокатиться. После часа тряски по каменистой дороге и лазания по скалам, полисмен, отдуваясь, протянул Марку бинокль. Так Марк увидел Долину.

— Это незаконно, — сказал ему полисмен. — Теперь меня тоже могут наказать. Но мне очень хотелось, чтобы ты, злобный нытик, не мутил народ. Теперь ты знаешь, что ждет тебя, если не перестанешь паясничать. И еще… Теперь ты понял, что не бывает самого плохого? Всегда есть что-то худшее.

Марк замкнулся и приготовился ждать. Он не хотел оказаться в Долине, но не хотел навсегда оставаться в категории «Б». Приличное поведение могло вернуть ему значительную часть прежней жизни. За исключением Мари и Гима, разумеется. Несколько месяцев спустя, Марку было разрешено посещать Центр Города. Он, как безумный, метался по родным улочкам. В конце концов, пришел и к своему собственному дому. Зайти он права не имел. Марк, как мраморное изваяние, стоял у старых лип напротив входа в бывший дом. Дверь открылась и появилась Мари, поправляя школьный рюкзачок на спине Гима. Гим, в присущей Марку манере холодно отделываться от навязчивых забот, едва улыбнулся маме и отдернул плечо. «Я сам по себе», кричало каждое его движение, каждая черточка красивого лица. Изменившийся, повзрослевший сын. Страшно похудевшая, бестелесная Мари. Она зябко обнимала себя за плечи. «Я страдаю», — говорили ее огромные синие глаза, «но я справлюсь. Пожалуйста, не беспокойтесь.» Ее густые черные волосы отросли и теперь скрывали тонкие изящные плечи. Когда Гим скрылся из вида, Марк шагнул вперед. Мари замерла. Они стояли и смотрели друг на друга. Что можно было сказать вслух?! Просить прощение? Обвинять и жаловаться?! Их страдания были столь велики, что только молчание могло быть между ними. Мари не выдержала первой, она, закрыв глаза руками, бросилась обратно в дом.

С того дня Марк начал пить. Хороший выход, когда боишься умереть, а жить не хочется.

***

Марк вышагивал вокруг склада производственных отходов, гремя самодельной трещоткой. «В Багдаде все спокойно, спокойно», гнусным голосом верещал он. Его никто не слышал. Была ночь и была окраина Города. Бродячий пес грустно следил за ним уставшими глазами. Впервые за семь лет Марк чувствовал себя прежним. Смутная идея, не оформившийся фантом будоражили его. Кусочки пока рассыпанной мозаики переливались всеми цветами радуги, обнадеживая тем, что рано или поздно они сольются в одну прекрасную картину. И в середине ее будет яркое солнце. Да замысливаемая авантюра будет покруче его всегдашнего ироничного тявканья. Здесь торопиться нельзя. Здесь слишком много «но»… И самое первое — Гим. Он стал для Марка неопознано-непознанным объектом. Началом будущих шагов должна стать встреча с ним.

Глава V

В свои семнадцать лет Гим уже откровенно был похож на отца. Высокого роста, с вьющимися черными волосами, с профилем, достойным римских барельефов. Будь он не много сдержаннее и доброжелательнее, друзей и поклонниц было бы гораздо больше. А так — настороженное и презрительное выражение серых глаз сближало его только с теми, кто сам считал все остальное человечество смешным отребьем, дрожащим над своей никчемной жизнью. Он был злее отца. «Бунтарь, хиппи», бормотала обычно Мари. Он целовал ее в лоб, как малого ребенка. Он отучил в свои двенадцать лет ее плакать по любому поводу, притащив научную книгу о влиянии ауры матери на психику детей. Мари часто терялась в разговорах с ним, хотя только с ней он бывал еще нежен. Но страшно злился, если чувствовал, как она отыскивает в нем черты Марка. Он злился и на отца, когда тот после ряда бесплодных попыток поговорить тайком с Гимом, в конце концов оставил эту неприступную стену. А жаль. Стена готова была рухнуть…

Гим сидел в белой беседке, увитой диким виноградом. Городской парк был странным местом. Казалось, верховная воля распорядилась так, чтобы человек ни на минуту не забывал о превратностях судьбы. Сквозь живую зелень проглядывали крыши больничного городка. В парке прогуливались больные в полосатых халатах, с изможденными лицами. Дети их не боялись, но предпочитали держаться поближе к родителям и аттракционам. Но и карусели таили в себе знак судьбы — поднимаясь на них ввысь, без труда можно было лицезреть желтую крышу необходимого морга, а «чертово колесо» преподносило развернутую панораму Городского кладбища. Подобные зрелища обычно щекочут нервы, но человек очень быстро ко всему привыкает. А потому никто из жителей не ломал голову над мыслями, что каждый день жизни — в сущности аванс судьбы, некий абонемент на право располагать своим будущим. Но по ряду уважительных причин, в любой момент он может стать недействительным.

Для Гима парк был местом пытки. Унаследовав от матери жесткую жажду возвращаться к кошмарным воспоминаниям, он стремился испытать катарсис, только после него чувствуя себя немного свободным. Больница, морг, кладбище — они впечатляли его ранее лишь на уровне поучительных страшилок. Последние дни Тэй превратили парк в грозный символ Последствий.

Тогда ему было семь лет. Тэй, оживленная толстушка, красила маленькие квадратные когти в варварский красный цвет. Лицо ее постоянно выражало неукротимую страсть переделать все и немедленно. Пугающий призрак старо девичества вынудил выйти ее замуж за человека, половина зубов которого была железными, другая — гнилыми. Человека, страдающего аллергией на все запахи, безумно любящего ее и доброго по своей сути. Выполнение супружеских обязанностей дарило ей распухшие губы и следы укусов на груди. Тэй тайно грезила о принце. Неизрасходованная любовь обрушивалась на сына, а затем — внука. Она шила мужские рубашечки с пышным жабо и кружевными манжетами, покупала лакированные туфельки с серебренными пряжками и без устали целовала тугие щечки своего маленького избранника. Она не замечала, что внутри маленького чуда все кипит от злости.

Тэй и Гим катались на «чертовом колесе» уже пятый или шестой круг.

— Все, это последний! — кричала Тэй. — Меня тошнит, я боюсь высоты, спрыгивай, маленький мучитель…

— Иди, — пожал плечами Гим, — я и сам еще покатаюсь.

Он ужасно сердился на бабку, что раскошелившись в конце концов на мороженое, она, несмотря на все протесты, скормила его ему с ложечки. Он чувствовал себя круглым болваном, пока она орала о прохладном дне, о его жадности, о мерах безопасности от простуды.

— Поиздевайся, негодник, — пронзительно шипела Тэй, — получишь ты у меня и новую игрушку, и мультфильмы. Ремня ты у меня получишь по розовой попе…

Колесо плавно вновь пошло на подъем, белокурая девчонка в соседней корзине хохотала над ним до упаду. Гим рванул цепочку на выходе из корзины и спрыгнул вниз.

— Гийом! — ужасно закричала Тэй и бросилась за ним. Она тяжело упала на металлический помост, несколько раз перевернулась и замерла. Из-под седой челки потекла тонкая струйка темной старой крови.

***

Темный туннель невероятно быстро нес ее к ослепительно яркому белому свету с едва различимыми фигурами. И когда блаженный свет был очень близко, вдруг стало опять темно и больно.

— Она пришла в себя, — сдержанно сообщил чей-то голос и Тэй медленно открыла глаза.

— Все будет хорошо, — улыбнулись белые халаты, — вы легко отделались. Только ушибы, переломов нет. Но пару деньков, конечно, у нас погостите.

Тэй попыталась улыбнуться, но поняла, что ей этого не хочется. Она повернула голову к стене и увидела свою руку, неестественно белую с дурацким маникюром, гладящую голубые плитки больничного кафеля. Рука была чужая. Все тело было чужое.

— К вам пришли, — опять дернул настойчивый голос. — Вы можете поговорить?

— Кто? — хриплым голосом спросила Тэй.

— Сын, — удивился голос.

Тэй молчала.

— С женой, — неуверенно добавил голос.

Тэй молчала.

— Внук, — растерялся тот.

— Я хочу видеть Гима, — сказала она.

Дверь легко хлопнула и Тэй устало прикрыла глаза. Обрывки прошлой жизни цветными картинками мелькали перед ней. Человек, с которым она прожила двадцать лет; Марк, обвиняющий ее в преждевременной смерти отца; непонятная Мари, так и не ставшая близкой. И маленький принц, с напуганными глазами.

— Тэй, — раздался тонкий дрожащий голосок.

Тэй улыбнулась.

— Привет, маленький упырь, — прохрипела она. — Ну как, мы довольны? Теперь никто не будет кормить тебя с ложечки.

— Прости меня, — Гим заплакал, утирая слезы кулачком.

— При одном условии…

— Каком? — Гим сел к ней на кровать и гладил ее руки.

— Я буду читать тебе свои стихи. Долго…

— Идет, — засмеялся Гим и испуганно зажал рот рукой.

Тэй отдышалась и тихо начала:

Нет мне страшнее всего наказанья,

Видеть в глазах твоих милых страданье.

Прости меня, что с годами мудрость

Не пришла…

Остались только чувства…

Гим опять заплакал, Тэй сделала строгое лицо и вытерла с щечек его слезы.

Но если рядом есть твоя улыбка —

Плакать нет причины.

В каждом прошлом есть свои ошибки,

Дети Евы очень уязвимы…

— Гийом, — совсем тихо сказала она. — Запомни. Ты не убивал меня. Это случайность. Я также могла поскользнуться на мокрых камнях. Я люблю тебя, мой мальчик. Ты ни в чем не виноват.

Тэй заснула. Когда сон ушел, была за окном ночь. Шумел ветер, где-то далеко работал телевизор. Тэй вдруг стало холодно и неуютно. Ей показалось, что простынь под ней насквозь мокрая. Глухая боль разрывала живот. От этой боли кружилось все вокруг, Тей сжалась и тихо завыла. Животным, утробным воем. Среди размытых очертаний когда-то знакомых предметов чернела кнопка вызова медсестры. Тэй потянулась было к ней, но передумала. «А может так и надо», усмехнулась она и закрыла глаза.

Гим слышал, как отец автоматически повторяет вслед за мертвым голосом из телефонной трубки: «Геморрагический шок… Острая кровопотеря… Мне очень жаль…»

***

Гим не поверил Тэй. Все десять лет он чувствовал себя убийцей. Развод родителей поверг его в новый шок. Он не верил Мари, когда та объясняла свои слезы запахом лука, он не поверил Марку, когда тот объяснял все это свалившееся горе стечением роковых обстоятельств. Теперь он знал, что предать может самый дорогой человек на свете. И что после этого он не вправе сказать просто «извините». Гим искал выход. Пока не наступил день, когда оборвется последняя нить понимания, когда ты вдруг испытываешь потребность навязать свою волю тем, кого презираешь…

Гим задумчиво смотрел на хилый листик дикого винограда. Сверху надвинулась чья-то тень. Перед ним стоял Марк.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — безучастно ответил Гим.

— Я знал, что найду тебя здесь…

Гим кивнул головой. Марк сжимал маленькие виноградины, фиолетовый сок капал с его рук.

— Я часто думаю, — начал Марк, — если бы Закон не разлучил нас, как бы мы сейчас жили?

— Не знаю, — все также безучастно ответил Гим. — Я мало видел счастливых семей.

— Но ведь когда-то мы были счастливы?

Гим странно посмотрел на отца и усмехнулся.

— Любишь тыкать ржавыми гвоздями в месиво старых ран? — спросил он.

— Штампы, — поморщился Марк.

— Тебе, бывшему профессиональному словоблуднику, конечно, виднее…

— Это уже хамство.

— Да, — Гим опять кивнул головой и отвернулся.

— Ты сделал выбор? — после паузы опять спросил Марк.

— А почему тебя это волнует?

— Потому что, ты мой сын.

Гим посмотрел Марку в глаза, взгляд его означал «чушь собачья».

— Да Боже мой, — взволнованно заговорил Марк, — да я всегда любил тебя. Но если бы я был более настойчив, все могли бы пострадать, ты же знаешь.

— Тебя упекли бы в Долину, только и всего.

— Только и всего? — Марк разозлился и угрожающе придвинулся к Гиму. — Так, так… Жизнь человеческая для нас ничего не стоит…

— Штампы, — холодно сказал Гим и схватил занесенную руку Марка, — Может, вспомним и то, за что на нас так Закон ополчился?

— Когда притягивает тело, это еще не означает любовь, — с болью сказал Марк. — Я любил только тебя и Мари. Все эти семь лет я не жил аскетом. Но тело без души ничего не стоит.

— Не стоит, — эхом отозвался Гим и отпустил его руку.

— Тебе надо уезжать, — сказал Марк. — Так или иначе Закон подомнет тебя. Человек не может идти всю жизнь даже по ровной дороге, ни разу не споткнувшись. Закон всегда подстережет тебя и раздавит.

— Можно научиться ловко хитрить, — усмехнулся Гим. — Жить в свое удовольствие и быть уважаемым.

— Можно, — согласился Марк. — А если не выйдет? Штрафом тут не отделаешься. А клеймо заполучит и твой близкий.

— Знаю. — сухо сказал Гим. — В любом случае, свой выбор я сделаю сам. Я хотел бы остаться здесь, но передушить всех чиновников и сжечь все документы Закона.

Марк обнял его и грустно улыбнулся.

— Уезжай, — тихо сказал он. — Здесь ты становишься сумасшедшим.

Гим дернул плечом, сбросил его руки и вышел из беседки. Яркое солнце на мгновение ослепило его и согрело.

— Гим, — вдруг умоляюще раздалось позади его.

Он обернулся.

— Гим, — спросил Марк, — ты как думаешь, Мари простила Меня?

— Она все еще хнычет и вздыхает, — грубо ответил Гим. — Наверное о тебе.

— Слушай, скажи ей…

— Слушай, оставь меня в покое, ладно? — Гим повернулся и нарочито медленно зашагал прочь.

***

— Я все решил, — упрямо повторял Гим. — Я больше не хочу ждать.

— Нет, это невозможно… — Мари стонала и металась по комнате. Она кружилась по одной только ей понятной траектории отчаяния.

— Гим, дорогой, — опять начала она, — ну, с чего ты так резко все решил…

— Да какая разница, резко — не резко? — взорвался Гим. — Я давно думал об отъезде, больше ждать не хочу.

— Чужой мир, — Мари присела на диванчик и сжала голову тонкими руками. — Никто не поможет в беде, пропадешь, погибнешь, назад уже не вернуться.

— Назад не вернуться в любом случае, — сказал Гим и сел рядом. Он обнял ее и поцеловал в щечку. — Мама, не плачь. Ведь и тебе будет легче.

— Мне легче? — подняла лицо Мари. — В чем дело?

— Я для тебя вечный живой источник кровавых напоминаний, — улыбнулся он. — Когда я буду забыт, у тебя начнется совершенно новая жизнь. Ты будешь наконец-то счастлива.

— Не понимаю, — холодно сказала она и отодвинулась от сына. — Я тебя не понимаю. Ты что, издеваешься надо мной? Ты считаешь, что только ты мешал мне быть по-настоящему счастливой? Ты считаешь, что я могу тебя забыть? Отказаться даже помнить тебя? По твоему мнению, ты мне никто, только груз совершенных ошибок?

— Ты все драматизируешь, мам. — Гим придвинулся опять к ней.

— Нет уж, извини… — Она вскочила и непривычно уперла руки и боки. — Похоже, ты прикрываешься идеей моего личного освобождения как щитом. На самом деле, нам захотелось неизведанного, да? Плевать на мать, что бросаешь ее одну.

— Давай, давай, — Гим тоже начал злиться. — Зачитай список бессонных ночей, потраченных средств и нервов, отказов от собственных соблазнов в пользу меня…

— Да, да, да! Черт возьми. да! — Мари кричала, размахивая руками. — Тебе не в чем меня упрекнуть!

— Я и не думал ни в чем тебя упрекать. Но ты , Марк и весь ваш Город — вы мучаете меня. Мама, мне больно. Я уезжаю, я не могу здесь больше жить. Здесь я —убийца, я — сын несчастных родителей, я — злобный ублюдок, ненавистник Закона. Я здесь пропаду, пойми меня, мама, пойми меня.

Он бросился к выходу, Мари побежала за ним.

— Не уходи так, Гим, не уходи! — рыдала она.

Он крепко прижал ее к себе.

— Мама, — сказал он, целуя ее волосы. — Мама, милая, дорогая. Ведь ты сама растила меня как человека, а не безмозглого покорного мула. Человек вырос и решил изменить свою судьбу. Ты меня понимаешь? Я — предатель Города. Но он того стоит. Прощай, не грусти обо мне.

Гим ушел, Мари без сил опустилась на пол. Теплый ковер впитывал ее слезы, ласкал кожу, согревал похолодевшее тело. Она никогда больше не увидит своего сына, не получит от него письма, никто не скажет, что встретил случайно Гима и он просил передать… Мари плакала, моля Бога только об одном — чтобы ей была послана Смерть. Однажды от нее уже так уходили. Родители Мари тоже пытались изменить свою судьбу, но для них это было уже слишком поздно. Пойманные в приграничном лесу, они исчезли в Долине. Но их она забыла.

— Марк, я ненавижу тебя, — вдруг прошептала она. — Теперь я потеряла все…

Глава VI

Марк в задумчивости обходил склад. Он узнал, что Гим уехал и теперь его стали одолевать всевозможные сомнения. Может, не стоило подталкивать сына на это решение. Все-таки, неизвестность страшнее зловонной помойки. Но помойки неизвестной. Нет, все правильно. Гим сможет начать все сначала.

Вдруг бродячий пес завыл. «Хорошее сопровождение моим мыслям», усмехнулся Марк. Бродяга перешел было на лай, но вновь затянул песню тоски и ужаса. Лапы стучали по бетонным дорожкам и вскоре стал различим ритмический танец когтистых лап по кругу. «Что такое, — с досадой думал Марк, — что там такое происходит?» Он попытался отгородиться от этих бесноватых звуков, но искусственно натравленные мысли о завтрашнем дне не спасали. Собака явно сходила с ума.

Ущербная луна тускло шевелилась между черными деревьями. Марк завернул за угол склада, ругал бродягу всеми недостойными словами. Словно подтверждая их, пес слабо гавкнул и впал в детский скулеж. «Там что-то странное, — шептал осторожно внутренний голос, — может, собака предупреждает тебя и тем самым спасает»… Но вид бродяги с опущенным хвостом и прижатыми ушами заставлял думать о спасении его самого. Пес оскалили было пасть, но вместо знаменитого рыка, опять испускал вопль страха. Марк, наконец, впитал витающий в ночном холодном воздухе кошмар и, судорожно сглотнув, остановился.

Под старой, давно от благоухавшей липой, дрожало какое-то белое существо. Белый призрак, частица сырого зарождающегося тумана. Пес закружил вокруг липы, ободренный присутствием человека. Но Марк не шевельнулся и он, тявкнув, исчез в спасительных кустах. «Ерунда, — думал Марк, пребывая в оцепенении потустороннего порядка, — ерунда. Это человек и ничего более. Топнул на храбрую псину ногой, вот тот и воет от такого позора… Ведь я-то никогда на него не топал, а приносил кусок колбасы… Дрянь какая-то… Что он не говорит, не двигается? Какого черта он дрожит так, что липа ходуном ходит… Хотя, может, ему так нравится… Провались все пропадом, в конце концов, он дрожит у мной охраняемого склада производственных отходов. Значит, я сейчас к нему подойду и разберусь… А то пес во мне окончательно разочаруется…»

Луна игриво нырнула за облака, а через секунду напыщенно осветила бетонное кольцо вокруг липы. И Марк увидел, что под ней еле держится на ногах дочь Сана. Белая кружевная сорочка с налипшим мусором мягко шевелилась от нудного ветерка, настойчиво предлагавшего всем желающим холод.

— Тесси! — невероятно радостно сказал Марк, — вот это встреча! Что мы тут делаем?

Тесси молчала, расширенные зрачки делали глаза черными и пустыми, как небо над головой.

— Тесси, детка, — бормотал Марк, пробираясь к ней, — вот это встреча так встреча.

Марк протянул к ней руки, она вдруг обмякла, закрыла глаза и заснула, так и не сказав ни слова. Марк стащил с себя куртку, уложил Тесси. Затем снял свитер и прикрыл им ее свернувшееся калачиком тело. Бродячий пес перемахнул прыжком через живую изгородь кустов и, твердо встав на широко расставленные лапы, глухо зарычал.

— Умри, предатель, — ладонью шлепнул Марк по его морде. — Ты запоздал с изъявлениями собственной храбрости. Ты лишаешься за это колбасы… А, ты уже успел ее получить… Ирония судьбы, дуракам везет… А что делать мне?

Марк смотрел на безмятежную Тесси и липкие лапки страха вновь вызывали в нем чувство так и не отступившего кошмара. Разобраться в причинах данного кошмара особого труда не составляло. Во-первых, Тесси была явно пьяна. Во-вторых, она, в одной сорочке, находилась ночью в компании с мужчиной из категории неблагонадежных. В-третьих, все это наказуемо Законом и в-четвертых, если Марк попытается тайно переправить ее домой вместо Отдела Бдительности, он получит хороший пинок от Закона, живо приблизящий его к Долине. Неоткуда было звонить Сану, некого было к нему послать. Пес поднял озабоченную морду.

— А иди ты к… — махнул на него Марк. Он пошлепал по щекам Тесси. Она открыла глаза и хихикнула.

— Я давно люблю тебя, — смеясь, сказала она.

Марк не был уверен, что она вообще его узнала.

— Тесси, малышка, — Марк опять похлопал по ее щекам. — Очнись, только тихо…

Тесси хихикала, пока у нее не началась икота.

— Господи, — прошептал Марк, стискивая зубы, — только этого не хватало… Тесси, давай, успокаивайся…

— Ты — Марк и я давно люблю тебя, — икая, утверждала Тесси…

— Да, я — Марк, — сокрушенно кивал головою он, — и дети часто влюбляются в друзей своих родителей… Все понятно, все нормально… Какого черта ты здесь делаешь, Тесси?

Тесси громко смеялась, дергаясь от икоты всем телом. Марк зажал ей рот, она укусила его за палец и затихла. Марк увидел, как она опять погружается в сон, из уголка приоткрытого рта потекла слюна.

— Ты — везунчик, Марк, — сказал он сам себе, — счастливчик. Красивая девушка любит тебя, прибегает к тебе ночью в одной сорочке. Эта ночка может стоить тебе жизни. Как тебе условия, Марк? Как насчет юной упругой груди и закатившихся от страсти глаз, приятель?… А также обильной слюны в качестве подтверждения волнения организма…

Марк, вздыхая, приподнял Тесси, завернул ее в куртку, свитер одел обратно, взял девушку на руку и стараясь держаться в темноте деревьев, петляя, направился к Сану. Который находился, кстати, очень не близко.

***

Ночные духи скрипели приоткрытыми конами, возились по углам, отрешенно капали прозрачной водой из простого крана. Сан стоял перед дверью спальни жены, в который раз борясь с самим собой. Прошло немало времени со дня подкинутых фотографий. Сан медленно продвигался по лабиринту догадок, и вот теперь он был почти уверен, кто присвоил себе имя Минотавра. Это «почти» решало все. Но самое страшное было в том, что и после выяснения этого «почти» впереди зияла лишь черная дыра смертельных испытаний.

Сан постучал и, немного подождав, вошел. Тесси спала, соблазнительное лицо было воплощением беспорочного умиротворения. Но в комнате стоял отвратительный запах алкогольного перегара.

— Тесси, — Сан тронул белоснежный рукав. — Тесси, проснись. Я хочу кое-что спросить…

— Убирайся, — ласково прошептала она. — Пошел вон.

— Тесси, — Сан потянул за рукав, — Мне нужно знать…

— Отстань… Поговорим завтра…

Сан больно сжал ее руку и дернул.

— Сейчас, — сказал он, — поняла? Немедленно…

— Ты с ума сошел, — завизжала Тесси. — Урод, мерзавец! За что ты меня бьешь?

— Я тебя не бью, — сказал Сан и дал ей пощечину, — я привожу тебя в чувство.

— Я подам на тебя в Суд, ты у меня попляшешь, — шипела, пытаясь вывернуться Тесси.

— Мы пойдем в Суд вместе, правда, дорогая? — он крепко держал ее за руку и периодически встряхивал. Огненная грива закрыла ее лицо и, вторя Сану, вздрагивала.

— Отпусти, мне больно, — захныкала Тесси, царапая его руки.

— Это опасно для жизни. — усмехнулся Сан. — Не выводи меня. Я и так уже очень рассержен.

— А что так? — Тесси откинула голову и вдруг расслабилась. В зеленых глазах блеснула легкая злость. — Что-то не так с носками, трусами, ужином? Порвались брючки, заляпан воротничок, а, малыш? Мамочка все исправит…

— Послушай, милая, — в тихом голосе Сана угадывалось закипание ярости, — не прикидывайся простушкой. Ты ею никогда не была.

— Какие проблемы тогда, дорогой? — улыбнулась она.

— По-моему, проблемы у тебя…

— Что такое? — зеленые глаза изумленно моргнули.

— Это называется проблема секса…

Тесси открыла рот и застыла. Изваяние. Прекрасное изваяние искушения.

— Это ты о том, — невинным голосом спросила она, — что ты не спишь со мной почти год?

Сан был готов к такому повороту и все же на секунду растерялся.

— Ты сама не подпускала меня, — ответил он.

— О да, конечно. — Тесси выдернула руки. — Но ведь поначалу ты и не заметил, что я не приглашаю тебя в общую спальню. Ты прыгал от счастья, застав меня уже спящей. И очухался только три месяца спустя.

— И все же, — Сан пытался говорить холодно и спокойно, — ты первая от меня отвернулась и не желала говорить на эту тему. Я пытался выяснить…

— Ладно, — миролюбиво протянула она, — я скажу тебе. Я была обижена.

— На что? — подозрительно смотрел на нее Сан.

— На твою брезгливую рожу, когда я предлагала тебе что-нибудь новенькое.

— Это новенькое было мерзким! — Он вскочил и отошел к окну.

— Пуританин в гневе, — скривила рот Тесси.

— Я просто не хотел, чтобы моя жена вела себя, как шлюха.

— Разумеется, лучше быть бревном. — она зевнула, — Ты меня просто не удовлетворял, слабак…

Сан бросился на нее и схватил за горло.

— Заткнись, сволочь… — он чувствовал, что может ее сейчас убить. — Потому ты нашла хорошую замену, да?

Истерика Тесси мгновенно прекратилась и она пристально посмотрела ему в глаза. Жилка на ее шее отчаянно пульсировала под рукой мужа.

— Ты совратила собственную дочь, уродка, — в отчаянии закричал Сан. — Ты… Та — падаль, как ты могла…

— А может она меня… — прохрипела Тесси.

Сан растерянно вздохнул и убрал руки с ее шеи.

— Кто тебя? — пробормотал он.

Тесси захохотала, глаза ее сверкали, руки сжались в кулачки и колотили по смятой простыне. Потом, закашлявшись, она села и потерла шею.

— Так она тебе их показала? — улыбнулась Тесси. — Показала? Да, верный друг. Я и не сомневалась.

— Значит, все-таки, ты, — Сан закрыл на секунду глаза. — Чего ты добивалась, Тесси?

Она кокетливо пожала плечами.

— Собиралась ее подставить? Даже ценой своей жизни и дочки? — Сан опять перешел на крик. — За что? За что такая ненависть?

— За то, что ты всегда ее любил, — раздельно с потрясающей улыбкой сказала она.

— Это не так…

— Тс-с-с… Она приложила к его губам палец. — Я тебя понимаю…Она тонкая. Романтизм сочится из всех ее отверстий. А при этом такая соблазнительная кожа. А эти чувственные губы, я от них тоже схожу с ума…

Сан оттолкнул ее, Тесси захохотала, хватая себя за грудь и задирая сорочку. Сан бросился к двери.

— Надеюсь, — страшным голосом сказал он, держась за косяк, — тебе не пришло в голову посылать фотографии еще кому-нибудь?

— Зачем? — Тесси испустила стон. — У нас одна возлюбленная, верно?

Он хлопнул дверью и сбежал вниз. Гостиная была такой спокойной в мерцании света от уютного телевизора. Все это казалось каким-то бредом. Сан вытер холодный мокрый лоб. Он пожалел, что не прихватил бутылку из комнаты жены, но вернуться туда было выше его сил. Он так и стоял, в жутком оцепенении, посреди комнаты, когда у входа послышалась какая-то возня и пронзительно взвизгнул звонок.

***

— Привет приятель…

Марк измученно улыбнулся и боком вошел в дом. Тесси мирно спала на его руках. — Дочурка у тебя такая забавная… Пытались напугать старого дядьку, прикинулась приведением.

Он уложил ее на диван и теперь потирал онемевшие руки.

— Э, да ты сам как приведение, — сказал он оглядываясь на Сана. — Успокойся, нас никто не видел.

Сан все также молча стоял у распахнутой двери. Марк встревожено подошел к нему и тихо сказал:

— Я ничего с ней не сделал, Сан. Я тебе клянусь, я ее не трогал… Она, мне кажется, или пьяна, или немножко не в себе, что ли… Она уснула. Я не трогал ее, клянусь…

Сан положил ему руку на плечо, другой устало провел по своему лицу, как будто стряхивая невидимую паутину.

— Объясни ей, Сан, что разгуливать по ночам в одной сорочке небезопасно…

Сан кивнул головой и отрешенно похлопал Марка по плечу.

— Хорошо, что я ее увидел… — Марк торопливо говорил, пытаясь поймать взгляд Сана. Но глаза его друга были пусты и смотрели сквозь него в никуда. — Конечно, неприятности могли бы быть…

Марк замолчал, еще раз пристально вглядываясь в лицо Сана. Это была маска, посмертная восковая маска когда-то жившего человека.

— Не расстраивайся ты так, — сказал уходя Марк. — Ничего дурного не произошло. Просто надо выяснить, что к чему. Может, она — лунатик…

Сан вдруг дернул плечом и закрыл глаза.

— Может мне остаться? — еще раз приостановился Марк.

Сан отрицательно мотнул головой, так и не нарушив своего сходства с мумией.

Марк вышел с тяжелым сердцем. Конечно, он понимал, что Сан переживает сейчас не самые легкие минуты. Странность поступка Тесси настораживала и пугала. Марк не хотел бы быть застигнутым рукой Закона в то момент, когда несовершеннолетняя девица объясняется ему еще раз в нежных чувствах, прячась за жалкий лоскутик одежды и дозу алкоголя. Все сказанное играло бы лишь на руку осуждающим их людей. А что через это заполучил бы Сан? Нет, он должен разобраться со своей семьей сам, пока Тесси не выкинет фокус похлещи. Но что-то и с самим Саном было не так. Марк вспомнил его Мертвые глаза. Не стоило, наверное, уходить. Но чем он объяснит свое полуночное вторжение в Центр Города встречному полицейскому? Господи, и так, и эдак выходило все плохо и опасно. В конец расстроенный Марк поплелся назад к складу. Бродяга сидел под липой и приветствовал Марка опять выворачивающим душу воем. Марк схватил камень и со всей силы запустил его в пса, то бросился прочь и растворился во тьме. Марк сам уселся на его место и стал ждать рассвета…

***

Сан запер дверь и подошел к дочери. Знакомая безмятежность была на ее лице. Сан опустился в кресло и закрыл глаза. Пожалуй, он сам был виноват в этой трагедии. Когда-то была молодость и влюбленность в Мари. В ней было потрясающее сочетание гармонии красоты тела и душевного страдания. Лишенная тепла семейной любви, она была замкнута, но не злобна. Просто решила, что это ее удел — быть отвергнутой, ненужной и нелюбимой. Причем даже не в силу ее личных качеств, а в силу обстоятельств. «Я не приношу счастья», сказала она ему, когда он единственный раз в жизни объяснился ей в любви. Она грустно качала головой, отвергая его попытки разукрасить будущее. однако появился Марк и она забыла о своем предназначении приносить исключительно неприятности. Она и не думала о них говорить, она просто светилась нежностью и любовью. Сан горько смеялся над своими несбывшимися надеждами. Он стал играть в опасную игру — чисто дружеские отношения с женщиной, которую любишь. Женское тщеславие не позволило Мари оборвать эту игру. Сан слишком глубоко запрятал свои истинные чувства, никто не смог бы упрекнуть его в нарушении данного слова. За двадцать лет Мари и Сан стали неотъемлемой частью жизни друг друга, но она так и не полюбила его как мужчину. Эта страсть безраздельно принадлежала Марку.

Ирония судьбы. По характеру и мировоззрению. Сан и Марк были очень похожи. Но внешние данные были абсолютно противоположными. Подобие Марка воспевалось еще в легендах древней Эллады, подобие Сана описывать никому в голову не приходило. Не тот типаж для воспевания, поклонения и безутешной любви. И потому все были немало удивлены, когда узнали о тайных по нему рыжей красавицы Тесси. Это было загадкой и для самого Сана, но ему было лень заниматься ее отгадкой. Ему льстила зависть друзей относительно такой подружки и он решил жениться. Марк чуть не задушил его в объятиях, крича о невероятной хитрости дохлых петухов отыскивать жемчужину в навозной куче. Мари сдержанно улыбалась, полагая, что теряет своего Ланселота навсегда. К несчастью для Тесси, это было совсем не так.

Только сейчас, глядя на спящее лицо своей дочери, Сан понимал, что никогда и не пытался поделиться любовью со своей семьей. А может, это была лишь навязчивая идея — любовь раз и навсегда, любовь к чужой? Он, поглощенный тонкостью переживаний неземной принцессы, просмотрел страдания человека, которому перед Господом Богом обещал все то, что заведомо отдал другой. И в чем та совсем, между прочим, не нуждалась. И появление дочери ничего не изменило. Росло рыжее существо, копия матери, необузданное и лукавое. А, может, и совсем другое. Увы, он ничего об этом не знал. Теперь за незнание пришел час расплаты. И если бы это был только его час… Он давно видел, что Тесси стала алкоголичкой, но это только усугубило его отчуждение и брезгливость. Он видел странное поведение дочери, но не разбираться в причине ее зарождающего безумия. Теперь они объединились и вышли на свою последнюю тропу войны. Закон Города оставил им всем только один выход — уничтожить друг друга за те грехи, что были им дарованы природой, и грехи сотворенные ими собственноручно.

Конец этой семьи — был вопрос лишь времени. Их разлучат и осудят. За все — за пьянство, извращения и укрывательство. Тесси знала это и напоследок попыталась захватить с собой в пекло и Мари. Она не успокоится. Она жаждет крови и мести. И Сан понял, что не может ее за это обвинять. Лучше поздно прозреть, чем никогда… Это верно, но не всегда спасительно.

Сан поднялся в комнату жены, подошел к постели и взял жену на руки. Она улыбнулась во сне и приникла к его плечу. Он осторожно спустился вниз и положил ее рядом с дочкой. Поправил подушки и укрыл легким пледом, переключил телевизор на канал ночного шоу с сентиментальной музыкой и вновь поднялся наверх. Весь дом застыл в почтительном молчании свершившегося рока. Он взял полную бутылку из запасов Тесси, открыл аптечку и прихватил упаковку снотворного. Когда и зачем, и кто его купил? Кто из его близких не мог заснуть и почему? Ненужный теперь вопрос, отчаянное любопытство загнанной жертвы. Он устроился в кресле, криво улыбаясь, глотал таблетки, запивая обжигающей гадостью. «Слабак», сказал он себе, «самурай отказался бы от твоих услуг облизать ему даже пятки»…

Он взял первую в своей жизни сигарету, неловко ее зажег и торопливо затянулся. Брошенная спичка с маленьким огоньком потрескивала ворсом зеленого ковра. Сан почувствовал, что засыпает и удобно вытянулся в кресле. Недокуренная сигарета упала рядом.

Через полчаса дом Сана рухнул, хороня в огне не проснувшихся людей.

Глава VII

Священная латынь плыла среди белых памятников и людей в черном. Запах разрытой земли перебивал аромат цветов, в слезах отражалось солнце, странное полуденное солнце умирающего лета. Люди оплакивали ужасную кончину целой семьи, люди оплакивали свой неизбежно грядущий последний день. И, неизвестно, не будет ли он также страшен.

Сегодня Марк и Мари имели право быть рядом. их никто не осудит — Сан был близким другом их бывшей семьи. Бывший друг бывшей семьи. Все это было. И хоть История повторяет круги своя, только что ушедшие для только что оставшихся уже не вернуться. Марк, поддерживая бережно Мари, повел ее по белой дорожке к выходу. У ограды им предстоит расстаться. За все это время они не сказали друг другу ни слова. Каждый чувствовал себя виновным в гибели друга, каждый знал причину, оба не верили в случайный пожар. Оба боялись открыться друг другу, не веря в прощение. Оба страдали, оба хотели больше всего на свете сейчас остаться одним. Что можно сказать за четверть часа ходьбы до ограды кладбища ? Где каждый шаг казался последним. И наконец, держась за холодные копья ворот, Марк тихо сказал:

— Я хочу быть с тобой…

И Мари измученным и все простившим шепотом ответила: — Я хочу быть с тобой…

***

Этого было достаточно. Марк чувствовал давно забытый азарт. Он бормотал единственную фразу «я сделаю это», напряженно перебирая все возможные варианты исполнения задуманной идеи. И наконец, он вспомнил. Имя выплыло из далекого прошлого и настойчиво пробивалась сквозь бессвязные отрывки настоящего и будущего. Ему нужен был один человек. Его звали Тикс, но все вполне обоснованно заменяли Тикс на Стикс. Стикс служил ликвидатором в городском морге. Он кремировал тела самоубийц и тех, кто слишком неудачно пытался прорваться через границу Города. Около двадцати лет назад Марк стоял на перепутье своих наклонностей и будущей профессии.

— Люблю медицину, скандалы и творческий труд. — делился он мыслями в узком кругу друзей на школьной вечеринке.

— Быть тебе репортером, — пророчески заметил один из них.

— Но, медицина! — кричал Марк. — Белый халат, свет ламп играет на проворном скальпеле, пациентка — блондинка рыдает от счастья…

— А тут привозят столетнюю старуху, — согласно кивал пророк, — у которой ноги отваливаются от гангрены…

— Но потом придет ее внучка — блондинка и будет плакать в знак благодарности…

— Еще ты вспарываешь живот и перед тобой трагично переливаются всеми цветами радуги воспаленные кишки…

— Зато потом…

— Гной течет…

— Меня тошнит, — сдавленно сказал Марк и затушил сигарету.

— Болеют не только блондинки, но и брюнетки и вообще, как правило уроды…

Марк кашлял.

— А я хочу уединения, — вдруг кто-то плаксиво заметил из угла. — Я устал от лживых речей, от гадких людей… Противные! Хочу одиночества…

— Езжай в поля, быть тебе пасечником, — отрезал пророк и обратился к Марку. — Слабо?

Марк состряпал удивление.

— Для разборки чувств самое подходящее место морг. Тут тебе и белый халат, и творческий труд, и всегда готовенькая сплетня. Ночной сторож — мой знакомый, могу договориться об экскурсии.

— Со мной? — тонким голосом спросил Марк.

— Без меня, — покачал головой пророк. — Я там уже был, теперь хочу стать кем угодно, кроме как покойником. А тебе слабо?

Далее последовал ряд фраз, обязательный при спорах о мужском достоинстве, и в полночь Марк стучался в железную дверь с маленьким уютным окошком. Сторож открыл, закрыл и через минуту спал.

Марка окружила темнота, лишь где-то вдалеке мерцал слабый огонек. Марк прижался к крашеной стене и задал вечный вопрос «зачем я здесь». Отвечать на подобные вопросы не всегда просто. Но на сей раз ответ пришел быстро и односложно: «потому что ты — дурак».

Среди загробной тишины вдруг раздался стук чего-то тяжелого о железо. Марку казалось, что он храбро умер тут же на месте… И через минуту он шел на звук вновь и вновь повторяющихся глухих ударов.

Сорокалетний ликвидатор Стикс, к тому времени уже более двадцати лет служивший в этой занимательной должности, оказался некрофилом. И Марк увидел искаженное страстью лицо ликвидатора, занимающегося любовью со своей потенциальной клиенткой. Спазмы желудка толкнули Марка вперед и он ударился головой о гостеприимно открытую дверцу печи крематория…

Целую вечность два человека смотрели друг на другу, разделенные трупом и ужасом. Затем Марк повернулся и убежал…

Стикс не исчез ни из морга, ни из города. По-видимому, в этом не было никакого смысла. Иногда он сталкивался с Марком на улицах (мир тесен!), взгляд его был холоден и пуст. Марк так никому и не сказал об этой тайне. Теперь он знал, что спасти его с Мари может только Стикс. Может, двадцать лет молчания — вполне хорошая цена… А может и нет…

В три часа он вышел из дома. Воздух был напряжен и неподвижен. Поэт сказал бы, что повсюду пахло опасностью. Но это была опасность не случайного кирпича, ножа обманутого супруга или промышленного спирта в питьевом стакане… Опасность судьбы. Но Марк не очень верил в сверхъестественное и просто, ругая духоту, расстегнул еще одну пуговицу на рубашке.

Он шел к Стиксу.

***

Ежегодный праздник — День Города. Днем улицы вымирают — люди отсыпаются перед карнавалом. После пяти появляются первые празднично одетые прохожие и первые колонны конной полиции. Полиция корректно выпроваживает с улиц тех, чья одежда и поведение не соответствует двухсотлетнему девизу Города: «Достоинство дороже Смерти». Это был карнавал не из разряда красочных безумств, пьянящих вольностей, упаси Бог! Возможны красивые наряды под старину и всевозможные букеты у женщин, мужчины — также непременно в одеждах их прославленных предков.

Шествие открывают старики. Суровые старики в черных сюртуках, пуговицы режут глаза своим блеском. Они идут без женщин. Они не улыбаются, они смотрят только вперед, их седые головы чуть-чуть склоняются на шумные приветствия. Старые глаза смотрят на жизнь прошлую и настоящую. Это их территория, их Закон, их община. И горе посягнувшим…

Чуть более оживленные идут за ними их подруги. Дамская иерархия рядов шествия еще суровее, чем мужская. Но каждая знает свое место. Взяв друг друга под локоток, изящно справляясь с шелком длинных платьев, впав в возмутительную чопорность, они переговариваются лишь уголком губ, но сплетни от этого не бледнели.

От прочих жителей их отделяет смешанный хор местной церкви. Гранатовые четки бросают на белоснежные одеяния с капюшонами цвета крови невинно убиенных. Невинно убиенных в Городе за последние пятьдесят лет Мэрия насчитала всего троих. Одного младенца задавила грудью собственная мать, заснув во время кормления. Вторая парочка резвилась в водоеме и жена не учла особенностей организма мужа. Если человек с головой под водой долгое время не делает никаких резких телодвижений. не стоит заблуждаться, что он чемпион по задержке дыхания. У него может быть просто слабое сердце, а у жены может быть просто тяжелая рука. Жена утопила мужа, но рыдания и седеющая прядь, ниспадающая на плечо, убедили суд в непреднамеренности содеянного.

А вот третье было убийством чистой воды. Супруги ругались в весьма подходящем месте — у выгребной ямы. Супруг награждал свою половину толчками и эпитетами, достойными бродячих собак и кошек с помойки. Супруга скалила зубы — она знала про свою половину нечто, что, видно служило ей страховым полисом во всех ссорах. Но муж был утомлен и сильным ударом послал жену и ее страховой полис в колодец многолетних испражнений.

Она утонула не сразу. Она кричала, то угрожая, то прося пощады. Но толком разобрать было невозможно ни то, ни другое, а потому муж и не шелохнулся. А если родной муж не шелохнулся, то стоит ли мараться другим? Итак, муж сгнил в Долине, но говорят, он до последнего дня напевал песню «Радуюсь я»…

А далее шла толпа. Но не стоит обольщаться, что движение ее было хаотично и давало место вульгарным выходкам. Бдительность повышалась соответственно с количеством фальшивых драгоценностей, полуфальшивых улыбок, откровенных взглядов и сверх откровенных мыслей. Подойти к Мари было столь же немыслимо, как торговать дырявыми носками на благотворительном базаре.

На углу Старой площади появилась Сэт в красном платье и черной шали. К ней тут же подъехал полицейский и вежливо-настойчивым голосом попросил удалиться.

— Я что, пьяна? У меня закрыта коленки, локти и шея! И я не пристаю к прохожим. — взвилась Сэт. Полицейский остановил ее отеческим жестом.

— Один ваш, пусть даже на редкость непогрешимый вид, вызывает ненужную в такой день раздражительность…Что поделаешь, память!

— Мне что, уйти? — зло и надменно крикнула Сэт.

— Мадам, — полицейский взял пол козырек, — лично я никогда не сомневался в вашей тактичности.

— А может, лучше сразу умереть?

— Мадам говорит страшные вещи, — бросил через плечо полисмен и удалился.

Публика обошла эту сцену ледяным вниманием. В душе ликуя.

У каменного вала, символизирующего незыблемость Города. процессия остановилась. Дамы грациозно расположились на скамеечках; господа стояли, патетически выдвинув подбородки вперед. Начиналась речь мэра.

Марк издали смотрел на Мари. В сером длинном шелковом платье, с букетом фиалок (цветы одиночества), она казалось такой молодой. Этой женщине скоро будет сорок лет. Невероятно… Знакомая отрешенность, знакомая тень от черных локонов на тонком белом лице. «Сегодня или никогда», бормотал Марк, почтительно держась от общих масс в отдалении, чем заслужил благосклонность данных масс, а потому о нем забыли. Это к удаче. Не потерять Мари из виду, улучить момент. Нет, до салюта она не уйдет. Но после исчезнет. Она всегда торопилась после него домой, не желая портить сказочное впечатление последующей давкой, шумом, всеми непременными атрибутами массовых гуляний.

Заиграла музыка, закружились первые пары, кое-кто уже потянулся к шведскому столу. Один раз в год — стол без правил традиционной кухни. Одноразовое послабление всем вкусам и наклонностям. Мари печально кивала головой в такт музыке, вжималась в краешек беседки, букет фиалок, казалось, стал ей мешать. Марк чувствовал, что она хочет уйти. Но пустой дом был пока страшнее бурлящей толпы. Пока.

Подобно раскату грома ударил первый залп. Толпа единодушно ахнула и бросилась к водоему. Марк любил эти экзотические огни, расцветающие в черном бесстрастном небе. Но сегодня он в небо не смотрел… Он смотрел только на свою Мари и потому эти залпы казались ему отвратительно угрожающим треском. Волнение пробежало по лицам и телам. Все перемешалось и только ропот придушенного восторга исторгался как будто их одной огромной глотки.

И вот тогда Марк, проклиная свой рост и светлое платье Мари, пробрался к ней и крепко схватил ее за руку. Мари вздрогнула и резко обернулась. Вспышки салюта освещали ее лицо и Марк читал по ее глазам боль, обиду, ненависть, которые, наконец, уступили место бесконечной грусти и отчаянью.

— Нам надо поговорить, — прошептал Марк. — Ты знаешь, куда идти?

Мари кивнула, не отводя от него глаз.

— Я жду тебя. Будь осторожна…

Он исчез. Мари постояла еще немного, затем швырнула фиалки прочь, подошла к знакомым попрощаться, ссылаясь на головную боль. Знакомые торопливо посочувствовали, всем видом говоря «нам даже плевать на тебя некогда ». Она усмехнулась и скользнула в чащу городского парка.

Марк ждал ее у двух скрытых от случайного взгляда старым боярышником валунов. Это место было далеко от водоема. Здесь когда-то умер единственный за всю историю Города официальный сумасшедший. Он клялся, что эти валуны — две окаменевшие от горя женщины, обе любившие его и обе так и не ставшие его женой. Его истинная жена утонула в водоеме, отчего он всегда кричал, что вода, супы и компоты ужасно смердят. Место было темное. Любимое обиталище шуршащих тварей. Их беспрерывный шорох напоминал, что ты — глупое недоразвитое ничтожество, лишь по великому незнанию претендующие на тиару владыки мира. Почему-то Марк и Мари выбрали именно это место в поверенного своей любви. Сейчас они волновались при встрече как много — много лет назад. Случайного прикосновения оказалось достаточно, чтобы рухнуть друг другу в объятия и неистово целоваться, забыв о времени и осторожности. Наконец, оторвавшись друг от друга, они присели на остывшие камни.

— Прости меня, — переводя дыхание, сказал Марк. — Я не хочу умереть без тебя.

Мари рассмеялась и по-детски прикрыла испуганно рот руками.

— Я так понимаю, — шмыгая, сказала она, — сердце тебе подсказывает скорую кончину и ты решил сперва прикончить меня.

— Я умираю без тебя, — обнял ее Марк. — Я думал, что это судьба меня сперва прикончит. Но она надо мной посмеялась — умирала только душа. Хилый остаток души взбунтовался. Эгоизм! Он вновь жаждет обладать тобою.

— Вновь… — задумчиво отозвалась Мари.

— Всегда… — поспешно исправился Марк.

— Ты хочешь сказать, — грустно улыбнулась Мари, — что всегда меня любил.

— Да, всегда. Да, только тебя. Иначе, к чему тогда все это?

— Иначе не было бы так больно…

— Да…

Они замолчали. Город напомнил о себе порывом ветра, донесшим отдаленный шум продолжающегося праздника.

— Знаешь, — вдруг оживилась она, — я хочу, чтобы нас нашли здесь, сейчас. Чтобы обвинили во всем, что угодно и бросили в Долину. Может, там…

— Ты разве не знаешь? — Марк покачал головой. — Разведенным и в Долине не позволено жить вместе. Зато нам выгорит особая статья, особо тяжелые работы на каменоломне, а это — всего две недели и исход.  — Навсегда. Это в случае, если нас застанут занимающихся любовью на этих сумасшедших валунах…

— Тогда зачем на валунах? — в оцепенении, медленно проговорила она. — Мы можем вернуться в наш дом…

— И там вздрагивать от каждого слуха?

— Чего ты хочешь? — вдруг устало спросила она.

Марк посмотрел ей в глаза.

— Я хочу тебя.

— А я что, чашку чая тебе предлагаю? — сердито пробормотала она.

Марк рассмеялся и опять обнял ее.

— Милая моя… Слушай, все ведь может быть иначе. Час любви, настоящий и без оглядки. Но потом не будет даже двух недель каменоломни.

— Ты говоришь о «Поппер — Смее», — задумчиво сказала она.

— Да… О нем.

— Яд… Классическая забава молодых.

— Хорошая забава! Любовь мужчины плюс любовь женщины — равняется смерть… Но что мы теряем? Уже и так потеряно все. Но можем обрести друг друга, пусть на час.

— Но еще не поздно каждому пойти своей дорогой, — Мари странно улыбнулась, заглядывая Марку в глаза.

— Да, — отозвался Марк, — Об этом я как-то забыл. Мне просто показалось… Я — идиот.

— Марк, — она села к нему на колени и крепко прижалась. — Всю жизнь мечтала сыграть в школьном театре Джульетту. Пусть четверть века спустя, но хочу, чтобы мечта сбылась. Ты не передумал быть моим Ромео?

— Актрисы умирают на сцене, — прошептал он, закрывая глаза.

— Мы идем прямо сейчас? — тормошила его Мари.

— Нет, — вдруг весело сказал он, — я приду к тебе завтра, вечером.

— Боишься?

— Даю тебе время еще раз подумать.

— Ты еще помнишь, что я легко обижаюсь?

Они засмеялись.

— Я помню все. — тихо сказал он. — А сейчас пошли.

— Я не хочу.

Марк взял ее на руки, поднимаясь с камней.

— Тогда я тебя понесу.

— Не хочу, — Мари неожиданно расплакалась, — давай умрем сейчас.

— Мари, — терпеливо сказал он. — Надо еще достать яд и так, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Так у тебя его нет? — тоскливо вскричала Мари. — Зачем тогда все эти разговоры? Где ты его до завтра возьмешь? Это мне завтра переживать, что я живу последний день, что вновь буду с тобой близка и что найдешь ли ты ко всему прочему это проклятый яд?

— В этом ты вся, моя прелесть, — улыбнулся Марк. — Не вздумай поделиться своими переживаниями о безмозглом Марке с соседкой. Отдел Бдительности прибудет раньше ему положенного срока. Иди, моя дорогая. Все будет хорошо.

— Куда уж лучше, — еще раз проворчала Мари — пусти меня.

Марк бережно опустил ее на землю и нежно поцеловал.

— Будь осторожна, — прошептал он. — Поверь, все будет хорошо.

Мари обернулась в последний раз. Он не мог ошибиться — в ее глазах отражалось счастье. Счастье! Он легко вздохнул и вернулся к валунам. В расщелине между ними лежал давно выменянный на его часы пузырек с ядом.

Перед своим последним ночным дежурством он зашел к благословенному зданию морга и, постучав условным стуком в окошко Стикса, протянул мрачному человеку записку. В ней было написано только три слова: «Завтра, приблизительно в шесть». Он видел сквозь мутное стекло, как Стикс сжег, прочтя, записку. Первое условие он выполнил. остается надеяться, что выполнит и все остальное. Вот теперь игра со смертью началась по-настоящему.

Глава VII

Несколько лет тому назад местный фармацевт изобрел утонченный крысиный яд. Он назвал его «Поппер-Смее», что позволяло думать о его, по-видимому, не проходящей тоске о родине прародителей — Голландии. Что именно разумел под этим названием сей факир, так и осталось загадкой, но в быту его быстро расшифровали как «ПОП-рыгай ПЕР-ед СМЕ-ртью». Действие яда заслуживало такой трактовки.

Три капли этого яда придавали пище запах зрелой клубники. Съев эту пищу, любое живое существо вдруг испытывало чувство необыкновенной легкости. Лампочка страха гасла. «Можно, можно, можно!» — кричала каждая клеточка потенциального мертвеца. Крысы извивались в игривой пляске, подопытные собачки радостно тявкали и крутили хвостом до изнеможения, коты блаженно подставляли для ласк животы и, сладострастно потягиваясь, драли когтями, что ни попадя. Эйфория длится час. А затем внезапный сон, тьма и тихая, но заслуженная смерть.

Видно добряк-создатель давал таким образом возможность последний разок повеселиться приговоренным и от души повеселить проговоривших.

Примерно в то же время двое детей из благополучных семей категории «А» влюбились друг в друга. Их любовь была не по правилам стремительной. Они не успели сказать своим родителям о взаимном влечении, не успели подумать о помолвке, свадьбе и прочем… Они жадно внимали лишь голосу тела. Они не скрывали своих чувственных взглядов, поцелуев и объятий. Самонадеянные глупцы. Они думали, что самое опасное в этой игре — зависть отяжелевших стариков. А потому в уик-энд, в пустом родительском доме предались известного рода утехам. Которые и были прерваны стражами нравственного порядка из Отдела Бдительности.

Моральный кодекс, к их удивлению, признал данную связь противозаконной. Незнание справедливо не освобождает от ответственности. Предстояла унизительная процедура выяснения принципиального вопроса: кто кого соблазнил? Родители выли и умоляли каждые своего отпрыска сказать правду о собственной невинности. В конце концов, суд приговорил: молодому человеку грозит перевод из категории «А» в категорию «В». Испытательный срок — месяц, в течение которого он должен зарекомендовать себя добропорядочным гражданином, путем женитьбы. На соответствующей девице, не позволяющей себе интимные связи до свадьбы.

Его бывшую подругу безоговорочно, единогласно перевели в категорию «В» и в качестве путевки в жизнь был выдан желтый билет. При всех были взяты отпечатки ее пальцев и заведено персональное дело.

Пока его родители рыскали в поисках драгоценной невесты, пока ее родители закрылись от всего мира темными шторами, он и она встретились вновь. Они решили, что им встретилась любовь, лишь по иронии Судьбы не ставшая счастливой. Они почувствовали груз таких нечеловеческих страданий, что он скрепил их, как не скрепляют ни богатство, ни радость, ни ребенок. Именно тогда им пришло в голову воспользоваться «Поппер-Смее». Розовым каплям впервые предстояло убить не крысу, а человека. И не одного.

Кекс с запахом клубники. Час бесстрашной любви. И когда вломился рассвирепевший Закон, они, засыпая, лишь улыбнулись. Бесстыжие, крепко обнявшиеся, влюбленные твари.

И к бешенству попранного Закона, Поппер-Смее дал волю чувствам далеко не одной паре. Но это была одна из наиболее тщательно скрываемых тайн Города.

***

Это странное чувство отстраненности от мира. Обида болью терзает сердце — все это так и будет завтра, но уже без тебя. Ты покрыт тонкой пленкой близкого небытия. Через эту пленку все звуки и краски глуше и бледнее. Главное, чтобы эту пленку не разглядели другие. Это опасно: жалость, вздохи, последние интриги… Оставьте меня в покое. Не приближайте и не омрачайте мой свыше назначенный час.

Мари сидела у открытого окна и дошивала шелковую сорочку. Голубая с пеной белых кружев. Как в ночь после свадьбы. Та, первая, давно уже истлела. Зачем она шьет? А еще занять свои руки. Отменены все встречи. Да никто и не возражал — на улице творилось что-то невероятное. Вчерашняя солнечная прозрачность сменилась внезапной расплавленной жарой. Тяжелый воздух давил на человека, превращая его в клейкую массу, истекающую потом. Поток отвратительных испарений взбалтывался вокруг движущейся точки и тут же застывал прокисшем студнем.

Герань, чудесная высмеянная герань, плавилась под окном. Запах ее волновал и раздражал одновременно. Полдень. Последний в жизни полдень. Мари взяла чашку с кофе, поднесла к губам и, не помня — сделан глоток или нет, поставила назад. Ей было страшно. Страшно умирать, но страшнее отказаться от Марка еще раз. Самоубийцы… Их кремируют и только запись в великой Книге Учета отметит их жизненный путь. Иного следа не будет. Какое счастье, что Гим уехал. Пусть так он бросил вызов двум неразумным людям, возомнившим себя созданным друг для друга. И где? Там, где лишь скрепляют и разделяют, но не создают. Он выживет, выдержит, он молод и силен. Его ждут теперь свои тревоги, он сам хозяин своего пути.

Чем бы убить оставшееся время? Мари вдруг сморщила нос и неслышно рассмеялась. Приговоренная желает убить оставшееся время. А посмотри на небо! Послушай птиц! Порадуйся вечной природе! Мари зевнула и, свернувшись калачиком, уснула.

***

Марк бросился на диван, глотнул коньяка, вскочил и выдал пару боксерских хуков неизвестному сопернику, выкрикивая «теперь ты понял, кто крутой парень?» Упал обратно и опять хлебнул ароматный коньяк из красивой бутылки. Вдруг захотелось написать эссе о задыхающейся герани у раскрытого окна прекрасной женщины.

Корректный голос в телефонной трубке напомнил о ночной смене. — Разве я в состоянии забыть о самом важном в моей жизни? Абсурд, позорное недоверие… — кричал Марк, приплясывая вокруг столика.

— Вы пьяны? — без каких-то бы ни было эмоций осведомился голос.

— Простите… — Марк спохватился и покрылся липким потом. — Ради Бога, извините… Я совсем не пьян… Я спал. Нет я смотрел глупый фильм…

Гудки оборвали объяснения.

«Вот идиот», думал Марк, «допрыгался, Не дай Бог, сейчас притащится проверять. Нашел, с кем шутить. Существо далекое… Просто далекое, Впрочем, и не существо, а диспетчер склада. Тоже человек. Работаем на одном складе. Вернее я около него… А раз около… Тьфу, пропади все пропадом…» Марк присел на диван и закрыл глаза. «Успокой, Господь, мою душу… Только не навсегда. Ты все видишь. Ты знаешь, что я хочу. Помоги мне, Господи. Я и так уже наказан. Как говориться, десять лет борьбы с самим собой». Как и все простые смертные, Марк вспомнил о Господе Боге только тогда, когда на пестрый рисунок жизни падает тень тяжких испытаний.

***

Мари проснулась от прикосновения руки Марка.

— Ты спала! — восхищенно сказал Марк. — Вот это выдержка.

— Боже мой, да ты пьян! — отмахнулась Мари. — Как ты посмел, в такой день…

— Я не пьян, клянусь… Сегодня совсем не подходящий день, чтобы давать тебе повод сомневаться в моей мужественности. И все же признаюсь, я так волновался, что разболелись зубы, а что лучшее лекарство от зубной боли?

— Коньяк, — улыбнулась Мари. — И насколько я помню, ты им лечишь не только зубы.

— Верно… А твои зубы в порядке?

Мари, смеясь, махнула рукой.

— Наливай!

— Для тебя я припас кое-что получше, — сказал Марк и достал дорогое шампанское. — А чем ты будешь угощать меня?

— Мороженое, — тихо сказала Мари. — Ведь в него можно? Можно его с мороженым?

— Конечно! — чересчур весело вскричал Марк. — Тащи!

Мари вернулась из кухни с мороженым, Марк протянул ей бокал с шампанским.

— За нас с тобой, красавица…

Мари немного отпила и присела на краешек кресла.

— Я боюсь…

Марк достал крохотный пузырек, Мари побледнела и закусила губу.

— Смотри сама, — сказал он, беря в руки тяжелый серебряный подсвечник. — Я легко могу его разбить.

Мари молчала, не отводя от него глаз.

— К черту, — вдруг сказала она. — Давай, наконец, его выпьем. Я и так сомневаюсь, что у нас много времени. Я не хочу оглядываться, хотя бы раз в жизни.

Марк быстро открыл пузырек и вылил его содержимое поровну в мороженое для Мари и для себя. Мари расширенными глазами смотрела на розовую влагу, впитывающуюся внутрь ее любимого лакомства. Ей вдруг стало дурно, десертная ложечка выскользнула из ее рук, упала на пол. Мари потянулась было за чистой, опрокинула шампанское, часть которого выплеснулась ей в мороженое. Розовый фонтанчик брызнул в разные стороны. Мари схватила вазочку и начала пить, глотать, судорожно втягивать в себя мороженое. Липкие капли стекали по ее лицу.

— А ты? — вдруг в ужасе закричала она.

Марк смотрел на нее, так и не прикоснувшись к своей порции. От ее крика он вздрогнул, встал и пошел на кухню. Мари упала на диван и горько заплакала. Она кричала что-то бессвязное, то колотя кулаками по диванчику, то горестно вцепляясь в свои волосы. И вдруг почувствовала, как тошнотворный запах клубники сменился свежестью лимона. Она подняла голову и увидела ухмыляющегося Марка, который выдавливал лимон себе в мороженое.

— Хочешь? — спросил он, с удовольствием принимаясь за непонятного теперь цвета и вкуса вещество.

— Нет, — сказала она. — Терпеть не могу лимоны, ты ведь знаешь.

— Угу…

— Ты даже овсянку ел с этой гадостью, — внезапно успокоившись, весело сказала она.

— И мясо, и чай…

— Ты просто вычитал, что лимон — непременное доказательство изысканного вкуса. Теперь ты давишься, но упорно делаешь вид истинного гурмана! — щеки Мари порозовели, глаза заискрились как чисто вымытый хрусталь.

— Да… А ты, признайся, всегда была не прочь ко мне присоединится, но как расстаться с маской сурового борца с лицемерием!

Они говорили друг с другом так, будто не было между ними обид, потерянного сына, брака и разлуки. Между ними была лишь любовь, страстная любовь с привкусом клубники и шампанского.

Блаженный час подходил к концу. Марк видел, как улыбка Мари становилась все более бессмысленной и слабой, глаза смотрели ласково и отрешенно, пальцы медленно гладили его плечи.

— Ты меня любишь? — прошептал он.

У Мари только чуть-чуть дрогнули губы.

— Успела, — тихо сказала она. — Я успела умереть от любви.

Горло Марка будто стиснула железная рука. Он посмотрел на часы и, крепко обняв уснувшую Мари, закрыл глаза. Через пару минут входная дверь разлетелась под напором знающих свое дело ребят их Отдела Бдительности.

— Черт, черт, черт! — тут же стал орать один из них. — Опять не успели!

— Поппер-Смее, — сказал как будто даже печально другой, нюхая пузырек и мороженое.

— Травануться ядом, да еще крысиным! — продолжал огорчаться первый.

— Подождать нас было бы куда благоразумней, — поддакнул второй.

— Заткнись! У нас и так будут неприятности, что мы не успели их взять живьем.

— Вообще чушь собачья, — раскаянно пробормотал второй. — Сделать это в сорок лет и с кем? С бывшей женой! Психи, ничего удивительного.

Вдруг странный глухой гул донесся до них через открытое окно, стены дрогнули, тревожно звякнул хрусталь. И вновь все замерло.

Стражи порядка испуганно посмотрели друг на друга.

— Это что? — сдавленно спросил первый.

— Черт его знает, кто-то балуется с динамитом, может, — пожал плечами второй.

— Какой динамит в Центре Города? Рехнулся?

Они постояли еще немного, настороженно вслушиваясь в тишину.

— Ладно, грузим, — махнул рукой первый.

И через мгновение завернутые в простыни тела Марка и Мари были брошены в фургон Полиции Нравов.

— В морг, — крикнул первый шоферу и машина тронулась.

***

Разбитый пикап громыхал по каменистой дороге. Вокруг была сплошная тьма и только свет фар выхватывал таинственные силуэты тянущихся вдоль узкой дороги деревьев. Все тело ужасно болело, в голове шумело, Мари с трудом приоткрывала и закрывала глаза. Она смутно видела сидящих впереди Марка и здоровенного мужика, в котором узнала ликвидатора Стикса. «Какой же ад без Стикса», подумала она. Мужчины весело болтали. Уставший мозг отказывался анализировать весь этот бред.

Машина затормозила и Стикс сказал:

— Все. Дальше — пешком.

Марк легко соскочил и, открыв вторую дверь, стал вытаскивать Мари. Она пришла в себя и попыталась что-то сказать, но язык не слушался.

— Все в порядке, — улыбнулся Марк и поцеловал ее. — Чашечка кофе — и полный порядок!

Он усадил Мари на обочину и налил из термоса кофе.

— Пей, он не очень горячий…

— Я поехал, — сказал Стикс, закуривая сигарету.

— Ты возвращаешься? — спросил Марк.

— Похоже, меня ждет много работы, — ответил тот, поворачиваясь к Городу.

Мари медленно посмотрела туда же и увидела вдалеке огромное зарево. Там что-то грохотало.

— Ад там, — хрипло сказала она.

— Но нам в другую сторону. — подмигнул ей Марк.

— Природа за вас, — тяжело усмехнулся Стикс. — Она всегда за сумасшедших.

— Ты возвращаешься? — еще раз спросил Марк.

— Я стар для перемен. С меня довольно и того приключения. Прощайте. Удачи не желаю — она уже с вами.

Он забрался в кабину и развернулся в обратный путь.

Марк достал фонарик и, насвистывая, стал зашнуровывать кроссовки Мари.

— Итак, сказала она, — все по порядку, Марк.

— Почти двадцать лет назад я влюбился в одну прекрасную девушку…

— Задушу… — она откашлялась. — Что на мне одето?

— Мои старые джинсы и свитер, постиранные, клянусь.

— Почему мы живы?

— Ты против?

Она слабо ударила его по плечу.

— Я тебя обманул…

— Как обычно…

— Не перебивай, а то передумаю хвастаться перед тобой своей гениальностью. Начну с того, что решил удрать с тобой из Города. Но как? Я вспомнил, что Стикс иногда имеет право пересекать Границу для сброса продукта кремирования в старый отвал заброшенных шахт. Причем, делается это ночью, чтобы не травмировать нежные сердца горожан. За ним был для меня должок. Мы с ним договорились, что я сообщаю ему место, дату и время нашей с тобой встречи. В положенный срок он звонит в Отдел Бдительности и нас, мертвеньких и тепленьких, доставляют прямо к нему в морг. А он вывозит вместо нашего праха просто нас.

— А какая нам разница, если мы мертвенькие?

— А мы — не мертвенькие. Ты свежеуснувшая, а я — вообще притворяющийся.

— А яд? — вскричала Мари и опрокинула кружку.

— Да, это вопрос. Я нанес визит его создателю и нашел его страшно расстроенным. К своему оскорбленному чувству изобретателя и к нашему счастью, он провел ряд дополнительных экспериментов и убедился, что его чудо — яд, легко нейтрализует обыкновенная лимонная кислота! Теперь для меня все было значительно проще.

— Но я — то лимон не ела, — задумчива сказала Мари, — почему я не умерла?

— Отчего? — искренне поинтересовался Марк.

— От яда, — подозрительно процедила она.

— Одна капля бы тебя не прикончила, — беспечно дернул плечами Марк.

— Одна капля?

— Для вкуса и запаха…

— А свежеуснувшая я стала с чего?

— Хлоралгидрат в шампанском, почти без привкуса. Но зато какой крепкий сон!

— Ты обманул меня! — захлебнулась Мари. — заставил думать, что я умираю!

— Мы здорово справились со своими ролями. У стражей Порядка не возникло никаких сомнений. Только я страшно боялся, что мое сердце стучит слишком громко.

— Невероятно, — прошептала Мари. — Тебе опять все сошло с рук.

— Повезло. Солдатам Границы и в голову не пришло рыться в пикапе Стикса. Они были слишком взволнованны.

— Чем?

— Городом.

— Да, кстати, что там такое происходит?

— Землетрясение и пожар.

— Боже мой, Марк. Мне кажется, ты уже перестарался, — засмеялась она.

— Это судьба. Теперь им не до нас. Стикс, болван, вернулся.

— Он видел меня раздетой? — вдруг всполошилась Мари.

— Ерунда. Ты его не заинтересовала.

— Это почему? — обидчиво поджала губы она.

— Да он некрофил. Нам пора, пошли.

Он поднялся и протянул ей руку.

— Куда мы идем?

— На встречу с Гимом.

— А ты знаешь где он?

— Нет. Но мы его найдем.

— А почему бы и нет, — сказала она и пошла рядом с ним.