Один день гладиатора

Автор: vin rain

Под зноем пустынного солнца на горячих песках Заркхабара лежит провинция Сагхад. Земли пота, крови и жестокой травли гладиаторов. Здесь жизнь и смерть давно стали прибыльным товаром, а раб стоит много дешевле полосатого зверя. Один раб — одна судьба. Здесь другая жизнь, свои законы; здесь боец убивает лучшего друга на потеху толпе, а травля приводит в исступление женщин. Судьба становится тенью под властью хлеба, и есть лишь пыльный дождь, что в конце засыплет кровь на песке арены…

Перед глазами туман, холодно. И страшно. Для мальчишки десяти лет потерять дорогу домой страшнее проклятия. Под ногами узкая тропка, вокруг тишина, притихли даже насекомые. Продрог, безрукавка из грубой ткани растеряла и без того скупое тепло. Ее сшила мама. А потом не раз латала. Мама сейчас, наверное, беспокоится, будет ругать, а ведь у нее больное сердце. Нужно бежать, спешить домой. Туман слишком плотный, недобрый, и тропка уползает туда. Как тихо, будто мир опустел, бросил, слышно лишь, как часто бьется его сердце.

Вдруг раздался отдаленный вой. Волки! Испуганно огляделся. Лес рядом. Они вышли на охоту. Они слышат его запах!

Бросился бежать. Тропка петляет под ногами, уводит за собой куда-то. Бежит изо всех сил, страх толкает в спину, наступает на пятки. Кажется, волки близко, вот-вот догонят, уже слышит их частое дыхание, запах шерсти.

Когда выбился из сил, оглянулся. Никого. Зато увидел озеро, родное озеро и мостик! Сошел с тропы и замер в нерешительности. Вдруг стало ощутимо холоднее, а тревога закралась под сердце, точно лишился незримой защиты. Тропка сберегла от волков и сейчас уползает прочь от мостика, словно пытается что-то сказать, но не может.

— Прости, — прошептал он виновато, — но там мой дом.

Мокрая от росы трава стелится зеленым покрывалом, босые ноги промокли, оледенели, но стерпел — пожаловаться некому, лишь лягушкам, что тоже исчезли невесть куда.

Озеро встретило холодным безмолвием. Дерево обветшало, мостик старый, жутко скрипит под ногами, а туман все не уходит, скользит по воде, словно нехотя открывает путь; мерещатся зловещие тени.

От озера вновь потянулась тропка… что сейчас утоптана копытами лошадей. А ведь здесь их никогда не держали! Свежие следы, и ведут к его деревне. Новый страх пробрался к сердцу, он побежал, мысли запутались, тревога нарастает, ширится, а встречный ветер донес внезапный запах дыма.

Подгибаются ноги, из груди вырываются хрипы, сил больше нет, передохнуть же не решился. Страх гонит вперед, догоняет, окунает в ледяные воды. Скорее отыскать маму, уж она объяснит, успокоит, ласковые руки накроют теплым одеялом, и вновь он услышит ее колыбельную.

Тропка пролегает через поле. Пшеница еще не дозрела, зеленые колосья волнует легкий ветер.

Он бежал, а запах дыма, словно тоже бежал навстречу. Вскоре туман покрылся черными пятнами. Их дом стоит на окраине, сразу за полем, что никак не желало прерваться.

Наконец, проступили очертания забора, калитки. Невольно запнулся, перешел на шаг, — по земле разбросаны его игрушки. Часть сломана, втоптана в землю. Их вырезал из дерева отец, вырезал когда-то для единственного сына… а потом ушел. С тех пор им стало особенно тяжко. Подобрал фигурку безликого человечка.

За калиткой туман растворился, он замер, а фигурка выпала из ослабевшей ладони. На месте, где был его дом, дымятся лишь обгорелые останки, а вокруг снуют люди, чужие люди! В руках мечи с кривыми лезвиями, настоящие, страшные! Их кони пасутся в саду, топчут цветы. Что-то защемило в груди, стало невыносимо больно, — у крыльца лежит женщина в мамином платье, разорванном, грязном. Лежит неподвижно. Боль изо всех сил стиснула маленькое сердце, щеки обожгли слезы. Мама…

Гладиатор раскрыл глаза. Сквозь решетку окошка прорывается утренний свет. Взгляд обошел пределы тесной каморки. Новый день. Тело бросает на стену плотную тень, рисует перекаты крепких мускулов, гранитный лоб, под кожу выбритый череп. Вздохнул полной грудью.

Вновь видел этот сон. Много лет минуло, но события прошлого не желали уйти навсегда. Последние моменты детства, тот страшный день, когда торговцы сожгли его дом, убили мать; тот страшный миг… Потом детство жестоко отняли.

Пробудились волны застарелой злобы. Тогда он впервые ощутил тяжесть рабских цепей, увидел свою кровь на руке хозяина. Он не забыл его и никогда не забудет, до последней ночи будет помнить те унижения, ту боль, что пришлось вынести от первого хозяина. И, если представиться возможность, если сумеет выбраться…

Прогнал лишние сейчас мысли, кровь замедлила бег, сосредоточился. Сегодня гнев может сыграть предателя, так подставить, что кости разбросает по пустыне, а печень унесут в гнезда стервятники.

Он не позволит, не впервой. Тело уже не замечает грубости каменного ложа, соломенный матрац давно стал привычным. Порой, когда хозяин Урдо особенно добр, между ним и матрацем возникает горячее тело женщины. У победителей много поклонниц, красивых как ночь, жарких как пустыня, способных разжечь пламя даже в проливной дождь. Они лишь ждут приглашения на ложе, его ложе. Может, такое случится и сегодня. Если уцелеет.

Поднялся, затянул пояс голубой туники. Мысли о прошлом отступили к горизонту, вновь ощутил ровное спокойствие. Вскоре за ним придут, но не будет изнурительных тренировок, не будет ничего из обыденной жизни гладиатора — сегодня День Игр. И ему предстоит выйти на арену.

Теперь с иронией вспоминает, как позорно боялся, когда в его ладонь впервые вложили меч и велели сражаться. Тогда он был, словно дитя львицы, попавшее в клетку охотника. С тех пор много воды утекло, и река обмелела, изменилось тело, изменилась и душа.

В школе его прозвали Грута, что значит — водопад, за бурлящую мощь, выдающийся рост, горы мяса. Провел ладонью по черепу, усмехнулся. Когда попал в школу, был тощий, голодный, пугался собственной тени. У прошлого хозяина выполнял самую черную работу, вставал до рассвета, а ложился много позже захода солнца. Здесь же переплавили, заставили обрасти мясом, перековали сердце. Сердце… осталось ли в нем хоть капля жизни, тепла? Или же оно высохло, потемнело, стало железным. Он видел смерть в ее самом жестоком обличии, боль в глазах слабых; видел, как погибали достойные, порой, от его же меча.

— Один раб — одна судьба, тень раба — две судьбы, — обронил Грута едва слышно. Каждый день гладиатора — выживание, он борется с миром, с собой, с волей богов. Кровь и пот на коже, привкус железа на губах, запах дыма от собственных мышц, — лишь они отраженье того, что ты еще жив.

Свобода. Сколько же еще будет смертей, прежде чем он снимет цепи раба…

Скрипнули засовы, дверь распахнулась, на пороге возник зер. Волчья морда недобро оскалилась.

— На выход! — огрызнулся зер, в ладони наготове кривой меч — скимитар.

Грута неспешно обернулся, смерил зера равнодушным взглядом. Сагхад кишит наемниками, но эти одни из лучших. Волчьеголовые немногословны, провинившегося могут с легкостью сожрать, а кости выбросить в отхожую яму. Позволил сковать себя цепями.

За спиной неотступно следуют двое, ладони покоятся на рукоятях мечей. Цепи на ногах сухо скребут по каменному полу, оковы на запястьях не дадут излишней свободы. Потянулись двери каморок других гладиаторов, в некоторых томятся в ожидании новички. Привезли вчера, показалось, собрали со всей Араганты. Вспомнил одного — полурослика, с волосами ярко, просто нереально оранжевого цвета, длинными ушами, словно вытянул кто-то. Но особенно запомнился лик раба — ни за что не отличить от ребенка, простого ребенка с большими зелеными глазами. Что ж, богаты народами земли Араганты.

Солнце ударило в глаза, кожу обжег сухой жар, ушли последние крохи ночной прохлады. Двор гладиаторов давно проснулся. Здесь обучают тактике боя. Десятки рабов, тех, кто не примет участия в Играх, проводят свой обычный день. Одни отрабатывают удары под надзором тренеров-ветеранов, долетает глухое столкновение деревянных мечей, палиц и прочего учебного хлама. Другие нагружают мышцы тяжестями: бегают с бревнами на плечах, поднимают камни, работают в наклоне, тянут грузы… Грязно-желтый песок утоптан мириадами ног, заметны свежие пятна крови. Подобно муравьям, всюду снуют рабы, стараются не встречаться с ним взглядами, боятся. Заметил на отшибе врытый столб с перекладиной. Распятый раб изнемогает от жажды, высохшее тело едва шевелится, изрезанную кровавыми полосами спину облепили жирные мухи. На коже застывшие дорожки крови, раб стонет, изнемогает на солнце, немилосердном, жестоком.

Слух уловил отдаленный шум, будто за ночь приблизилось к городу бушующее море. Сердце встрепенулось, а кровь побежала быстрее. Толпа приветствует начало Игр. Они ждут его. Женщины готовы отдастся прямо на арене, мужчины уважают за силу. Там никто не видит в гладиаторе раба, там они — боги.

Грубый рык заставил идти. Раскрыв пасть, зеры дышат часто, как после долгого бега, у груди шерсть плавно сменяется кожей, где уже проступили первые капельки влаги.

Один из ветеранов, что обучал желторотых, завидев Груту, в приветствии воздел меч.

— Удачи! Надеюсь, вернешься сам.

— Или принесут по кускам, — усмехнулся Грута сдержанно.

— Тогда руку оставлю себе.

Грута шаг не сбавил, но удивленно обернулся:

— Какую руку?

Ветеран бросил вдогонку:

— Ту, которой спас мою шею однажды.

Грута кивнул, в карих глазах проступила тень прошлого. Он хорошо помнит тот бой, тогда им пришлось биться с тремя колесницами. Жаркий был день, пролилось много крови. Колесницы несли смерть, лучники кусались стрелами, мир дрожал под копытами скачущих коней. На арену их вышло пятеро, ушли лишь двое…

В столовой продержали недолго, покормили наспех, чтобы разжечь огонь перед боем, да и не к чему зря переводить запасы, — вернутся не все, а тут еще целая школа голодных, мужских ртов.

— Накануне пришел караван с восточных берегов Семи морей, — поведал смотритель столовой, невероятно худой, точно оживший скелет, вольный, кожа прожжена толстым загаром.

— Не в этот день, — отказался Грута, сегодня он надеется на чистый бой.

Среди гладиаторов весьма популярна ота — листья неведомого растения, что можно найти у заезжих торговцев. Оту пережевывают и кладут под язык, вскоре проявляется результат. Бои таких гладиаторов особенно жестоки, кровь закипает, как раскаленный металл, мускулы дымятся мощью, а в глазах ревет безумие. Зрители это любят. Зато после боя творится нечто ужасное: неестественно вздутые вены, спазмы, жуткая ломка, — после неделю мышцы кажутся обращенными в воду. Лекари здесь бессильны, но хозяева не против оты: большие зрелища требуют немалых жертв.

Пределы гладиаторов остались за железными прутьями решетчатой стены. Нырнули в ближайшую арку, потянулись зверинцы. В полутьме клеток смутно различаются силуэты. Животных берегут — этот товар стоит много дороже рабов. Лев, тигры, гиены… В последней клетке держат человека-волка. Кожа чернее мрака, такую видел лишь у рабов, привезенных из запустынного юга. Сплошь перевит канатами чудовищных мускулов, ни капли жира, на пластинах груди впору ставить наковальню. Лысый череп лишь довершает облик звериной мощи. Туника забрызгана кровью, — успел сожрать что-то, а то и кого-то.

Клетка осталась позади, а в голове не угасло сомнение: если доведется сойтись на арене, одолеет ли зверя? По силе тот вряд ли уступит, даже превзойдет, это ясно из взгляда, нечеловеческого, холодного…

У ворот школы не протолкнуться, словно прибыл далекий караван. Пустынный день терзает немилосердно. Заснувшим червем вытянулась дюжина повозок с клетками, рабы сдерживают мулов, коней, сгоняют назойливых паразитов. Клетки искусно сработаны из деревянных брусьев, оттуда прорывается рев недовольных зверей, рисуются силуэты гладиаторов. В отдельной клетке томятся заключенные, их участь прозрачна как подземный источник, и те не отрывают полных ужаса взглядов от огромных кошек. Проносятся слуги, как выпущенные стрелы, спеша исполнить последние приказы. Зеры следят за порядком, шерсть искрится золотом; скалятся, зло рычат на медлительных, с готовностью помогают плетями. Солнце пробудило запахи, воздух пропитан смрадом мочи, пота и тлеющего мяса. Игры вот-вот начнутся.

Конвой обогнул вереницу повозок. Цирк лежит прямо за стенами, словно огромное колесо, что сейчас облепили орущие букашки.

За дремлющим червем показалась тесная кучка людей, зеров. Хозяин Урдо в окружении волчьеголовых раздает последние приказы смотрителям. Те столпились вокруг, внимательно слушают, в такт словам дружно кивают. Хозяин — настоящая ферма, свободные одежды скрывают телеги жира, что дрожит при ходьбе, шевелится, словно живой. На алмазной фибуле держится плащ, слепяще-белого цвета — глазам больно; так сверкают шапки гор, что лежат на юго-востоке. Обширную плешь от чужих глаз скрыли золотистые кудри парика. Урдо жутко течет, солнце нещадно вытапливает тело, хотя, сколько Грута себя помнит, так было всегда, а вес хозяина оставался прежним — не сравнить с прожженными до костей, точно головешки, телами пустынников. В ладони сжимает неизменный обломок стрелы.

— Порадуй мои глаза сегодня, — бросил Урдо, не глядя, обломок стрелы небрежно указал на ближний воз.

Грута поднялся в клетку, рабы потеснились. Некоторых он знал, остальных доставили в школу вчера. Одного взгляда хватило, чтобы определить бойца. Вон тот, что вжался в угол, не доживет до заката, глаза пугливые как у ребенка; а рядом — явно не робкого десятка, глядит прямо, с вызовом, такому дай палец  — отгрызет полруки, а то и сожрет целиком.

В соседней повозке бродят силуэты гиен. Сегодня их не кормили, завтрак будет на арене. Как оставили голодными и двух тигров, кошки раздражены, бросаются на клетку, пробуют грызть деревянные брусья, — травля обещает дать зрелища.

Вскоре привели полурослика, за ним второго, остановили перед хозяином. Бородатый крепыш — с выбритым как у Груты черепом, на лице отливает черным металлом причудливый узор татуировки; другого же не отличить от ребенка, заостренные ушки, на солнце горят невероятно оранжевые волосы. Полурослики, задрав головы, озираются вокруг, с любопытством и страхом наблюдают за зерами.

Грута про себя усмехнулся: заметны, как уши неумелого вора при свете, особенно тот, с татуировкой и прямым взглядом, готов вызвать любого на бой, чей вздох придется не по душе бородатому полурослику. И какими плетями загнало в пустыню?

— Цвет коротышек серый, — услышал Грута слова хозяина.

Пустынный зной. Урдо смахнул дорожки пота, солнце выжимает, как мокрую тряпку. В мечтах хозяин школы давно нежился на мягком ложе, в тени, прохладе, сонно слушал пение диковинных птиц. Нежные и послушные рабыни разминали уставшее тело, подносили фрукты, холодные вина; воздух наполнился запахами притираний, рождающих желание…

Поправил съехавший плащ, поскреб шею… и окаменел. Сердце упало в карман, а брови поползли на лоб. Прямо на него выскочил раб! Возник, словно из воздуха, как из песка! Худое тело исполосовано страшными ранами, нижняя челюсть в кровавом месиве, кровь, пенясь, сползает на грудь; в выпученных глазах горит безумие, а пальцы сжимают ржавый нож!

Всего несколько шагов до цели, расстояние почти исчезло, мозг кипит, боли нет; раб не замечает, что сжал железо чересчур сильно, алые капли срываются на песок. Горло тирана так близко, замахнулся, сейчас вскроет артерию, если потребуется — вырвет зубами, затем станет колоть вновь и вновь, вновь и вновь, пока руки не упадут от усталости…

Мелькнули волчьи пасти, зеры бросились на перехват, засверкали мечи. Обезумевший раб ударился, словно волна о скалы, телохранители облепили восставшего, сразу несколько лезвий вонзилось в тело, раздался стон. Метнулась к шее пасть одного из наемников, клыки вырвали горло, на золотистую шерсть брызнуло красным. Стон сменился хрипом, дрогнуло в агонии тщедушное тело, и раб свалился под ноги Урдо, испачкав снежный плащ капельками крови.

Все произошло столь быстро, что Урдо еще некоторое время стоял как статуя, глупо раскрыв рот, страшно бледный, в глазах безмерный вопрос. Смерть пронеслась мимо, но была столь близко. В голове медленно рождается осознание случившегося, приходит с правдой, пугающей своей реальностью, и от этого особенно страшной: погибнуть столь нелепой смертью, от руки своего же раба, великие боги! Перед глазами в миг пронеслась вся жизнь: потерять нажитое годами, лишиться всего, к чему шел, стремился по вине ржавого куска металла…

Набежавшие слуги спешно уволокли тело крючьями, за ними потянулся красный след. Гладиаторы проводили взглядами из клетки доведенного до предела человека. Его не станут хоронить, напротив, до заката бросят в яму подле рабских каморок — дабы послужило уроком, затем отдадут зверям на съедение. Раб бросил вызов, теперь он по-настоящему свободен.

— Лезь… в клетки, — охрипшим голосом приказал Урдо полуросликам. Внезапно лапнул по поясу, но поймал лишь один мешочек, на месте второго — пустота. — Где мое серебро?

Смотрители недоуменно переглянулись. Ладонь хозяина задумчиво поскребла парик, обломок стрелы замер. Урдо посмотрел под ноги, раздраженно пнул валявшийся камешек, затем бросил устало:

— Жара пустынная, и как все упомнишь… Чего встали, за работу!

Замершее было время, вновь покатилось вперед. Забегали слуги, заработали плети, клетка захлопнулась и вереница повозок тронулась с места. Дремавший было червь, проснулся, начал сонно вползать в приоткрытые Ворота. И лишь Грута заметил, куда делись монеты хозяина.

Под трибунами цирка гладиаторов поместили в одиночные клетки. Каждый наедине с собой ожидал свой выход. Лишь новичков согнали в общую, словно нарочито — с видом на арену. Первый бой затянулся, близится развязка. Над головой, точно рушится небо, арена топнет в страстях, и зрители взрываются брызгами восторга.

Лязг засовов прервал отрешенные мысли, Грута разомкнул веки. У решетки возник смотритель, обнажен до пояса, крепкие мускулы блестят от пота, тело украшают шрамы; особенно заметный под сердцем, оставлен копьем или дротиком, — возьми наконечник на дюйм выше и сердце бы разорвало в клочья. Смотритель был когда-то рабом, а когда получил свободу — решил остаться под рукой бывшего хозяина. Так бывает часто, многие не помнят родной земли, им идти некуда, а Урдо вольным платит неплохо.

— Третий, — поведал смотритель коротко.

Грута вышел из клетки, цепи заскреблись следом. Полумрак нагнетает спокойствие, мускулы зудят от накопленной мощи. Однажды и он получит деревянный меч, не даст хозяин — наградит орущая толпа, но для этого должна пролиться кровь. И она обязательно прольется сегодня.

За строем одиночек потянулись загоны для скота. Здесь воздух насквозь пропитался стойким запахом мочи и навоза. Редкие перегородки из пересохших жердей выставляют напоказ отдыхающих животных: надменные верблюды, поджарые кони, мулы, — одни неспешно бродят, выискивая чистые клочки сена, остальные заняты пережевыванием запасенной пищи. В глазах животных полное равнодушие, им нет дела до его судьбы, вскоре забудут и запах.

Сбежали по лестнице, остался позади узкий коридор. Смрад загонов сменился дымом раскаленных металлов. В полумраке кователи правят поврежденное оружие, доспехи. Вовсю пылают горны, вздыхают меха. Рядом свалены в кучи порванные цепи, сломанные мечи, разбитые панцири… К дыму примешивается запах крепкого мужского пота.

Жизнь под трибунами цирка кипит как в котле вода. Над головой грохочут трибуны, лишь бы не рухнули. Мимо протащили растерзанное тело, за павшим гладиатором протянулся кровавый след. Не повезло бедняге.

Прямо за кузницами, наконец, показались стены арсенала. Смешной оружейник при виде гладиатора мышкой юркнул за дверь. Маленький, худощавый старик, с жиденькой бородкой, он словно некормленый годами гном, хотя свое дело знает неплохо…

Время протекло незаметной рекой, и вот уже ожидают перед готовыми распахнуться Воротами. Цепи сбили, остались привычные следы на коже.

Грута глубоко вздохнул. Вместо шлема на голове искусная морда вепря, клыки угрожающе воздеты. Рука сжимает огромную дубину, медные шипы торчат из дерева, будто проросли изнутри. Из доспехов лишь собственная шкура, тело в боевых шрамах — гордость настоящего воина; каждый шрам — его история.

Дерево на Воротах пересохло, пошло паутинами трещин, сквозь щели врываются копьями лучи солнца. Руки рабов лежат на засовах, ждут сигнала. По ту сторону жизнь бурлит как на рыночной площади; сагхадцы орут, ругаются, ведут беседы. А на арене началась травля!

Горстка людей сбилась в кучу, словно перепуганные овцы, — старики, служители запрещенных культов. Озираются вокруг, молят богов о спасении. Грута потемнел, — а сколько раз он взывал к богам в слепой надежде, верил, что владыки мира избавят от ужаса этой жизни. Но боги не пришли, бросили погибать в смердящей трупами яме. Сейчас он верит лишь в крепкость своих рук и силу воли.

Сквозь щели в Воротах прорвался низкий рев, визг. На арену выбежали звери: два тигра и стая пятнистых гиен. Рабы заверещали, раздались крики ужаса. Тигры сразу бросились на горстку двуногой добычи, те прыснули в стороны. Хромой старик заковылял было прочь, но сзади точно налетела стена, его сшибло, бедняга не успел даже пискнуть, пасть тигра сомкнулась на шее, переломила позвонки, клыки обожгла кровь. Разгоряченный зверь бросился на пронесшегося мимо жреца, в два прыжка настиг, жрец упал, в ужасе заслонился руками, прокричал что-то; вдруг крик оборвался. Зверь принялся грызть добычу, рвать когтями, но услышал рядом знакомый рев. Другой тигр подскочил к телу жреца, клыки ухватили за ногу, попытался вырвать у соперника, не получилось. Кошки зарычали друг на друга, каждая потянула на себя, мощные челюсти вцепились как клещи. Раздался хруст и тигры разорвали тело, на песок хлынула кровь, упали дымящиеся внутренности.

Глаза кошек поймали движение, запах живого мяса коснулся ноздрей, и тигры вновь бросились в погоню, оставив растерзанное тело жреца: серые одежды превратились в кровавые лохмотья, кровь стекала на песок, образовалась лужица, что стремительно пропитала рукав с изображением черной розы.

Стая гиен, поначалу жавшаяся к стенам, осмелела, бросилась на бездыханные тела.

Оставшиеся в живых рабы кидались на стены, тянули к зрителям просящие руки, одному как-то удалось зацепиться за край, но клыки зверя стащили обратно…

— Черные цвета, — прошептал Грута с неясным оттенком.

Все новички получают свой цвет. Красный — цвет достойных; из вновь прибывших лишь двое удостоились чести, бывшие вояки, невесть как угодившие в клетки. Первый свой бой Грута пережил с желтой краской на тунике, — цвет сомнений; хозяин не верит в таких рабов, заранее предрекает скорую гибель. Черный — отправил бедняг на травлю. Есть еще и серый, значит, рабу предстоит подряд два боя, его давали крайне редко, если только хозяин за что-то новичка невзлюбил.

С каменным сердцем Грута следит за травлей, на лице холодное спокойствие. Подобное видел не раз, привык. Человек вообще привыкает ко многому, вскоре перестает замечать и смерть, здесь она неизбежна, как сезон дождей на его далекой родине.

Гиены растаскивают текущие внутренности, прыгают от радости, визжат. Тигры загнали последнего, в азарте разорвали тело. Публика захлебнулась от восторга, монеты за проход отданы не зря. Они готовы платить еще и еще, отдать последний хлеб, но видеть зрелища!

Вскоре зверей загнали в клетки, а тела затравленных уволокли крючьями. Арена опустела. Толпа же еще не пресыщена, не обожралась до рвоты видом смерти, жаждет утолить голод нетерпеливо, непременно.

Под солнцем плавится слепяще-желтый песок, где наспех укрыты следы. Отступить не дадут, сзади наготове наемники, при малейшей задержке помогут нерешительному гладиатору тупыми концами копий. Да он и не отступит.

— Будь готов! — предупредил голос смотрителя.

Грута не ответил. Кожа покрылась испаринками пота, в мускулы водопадами вливается мощь. Сжал покрепче дубовую палицу.

Протрубил рог, и рабы неумолимо толкнули Ворота. В глаза ударил яркий нестерпимый свет, под сандалиями хрустнул горячий песок, ступни обожгло. Грута вышел на арену.

Тут же, подобно волне прибоя, накрыл рев семи тысяч глоток, — толпа взорвалась в приветствии нового боя. Головы по пустынному перемотаны тряпками, они их называют тюрбами. Серые, красные, черные — и все, как на подбор, в бурнусах из грубой ткани. Для особых гостей в первых рядах отстроены изящные ложи. Блестят шелка, расшитые золотом и алмазами. Рабы спешно подносят яства, вина, причудливыми перьями создают прохладу. Рядом застыли вооруженные наемники. Трибуны шевелятся, орут.

Груда вздохнул освобождено. Он готов.

Семь тысяч зрителей затаили дыхание, взгляды прикованы к арене, где разразился двубой. Взрывая песок, гладиаторы не отпускают друг друга, каждый старается пробить оборону соперника. Начищенный до глянца металл бросается в глаза отраженными вспышками. Снаряжены по образу и подобию рыбака и вепря. Один — огромен, спина как горные перевалы, атакует дубовой палицей, под стать себе; из дерева недобро торчат железные шипы. Вместо шлема — громоздкая морда вепря.

Рыбак пригибается, отходит; взмахи палицы обдают недобрым ураганом, чуть замешкается — размажет так, что трибуны забросает мясом и лопнувшими внутренностями. Глаза следят за гигантом сквозь прорези в шлеме подобного человеческому черепу. Держит наготове трезубец, острые жала нацелены для броска; в другой руке вьется в танце ловчая сеть.

Гладиаторы в набедренных повязках, пот стекает по горячей коже. Отмахнувшись, Вепрь отразил выпад трезубца, острый металл зацепил дерево, в стороны брызнул сноп опилок. Рыбак отпрянул, выставил трезубец. Оба бойца осторожны, не дают гневу завладеть разумом, неверный шаг — отправит прямиком к богам.

Вепрь бросился к противнику, размахнулся, обрушил палицу, но Рыбак уклонился, тупая тяжесть пронеслась в дюйме от черепа-шлема, царапнув шипом. Шею Рыбака едва не вырвало, все же на ногах устоял, — подобная мощь расколет шлем, как скорлупу, только вместо яйца на песок упадут его мозги. Спасает лишь скорость — противник вдвое массивней и постепенно выдыхается… Неудачный выпад едва не вырвал трезубец, запястья ожгло, Рыбак отбежал.

Вепрь шагнул следом, атаковал вновь, но палица разорвала лишь воздух. Вдруг увидел блеснувший на солнце металл перед мордой — и близко, слишком близко! — едва успел уклониться от летевших в глаза жал трезубца. Отступил, отмахнулся, но противник вцепился как клещ, атакует яростно, прицельно, острые жала молниями летят в голову, сердце, печень! Палица не успевает за их бешеной скоростью, удар, еще удар, Вепрь пятится, а противник все наступает.

Зрителей, точно за уши притянуло к центру арены, каждый удар их сердец — удар сердца раба. Сторонники гиганта с кабаньей мордой готовы сами выскочить на арену, помочь любимцу. Другие, напротив, предвкушено следят за трезубцем, боятся пропустить решающий удар, когда кабан захлебнется рвотой и собственной кровью.

Наконец, Вепрю удалось сорвать клеща, тот чудом ускользнул от жуткого взмаха. Зависла пауза, бойцы нуждались в передышке. Легкие Вепря трещат по швам, грудь тяжело вздымается, вырываются хрипы. Тело блестит от пота, мускулы страшно вздулись. Рыбак же выглядит свежим, живым, будто только сейчас вышел на арену.

Сквозь бешеный стук крови в висках в сердце Вепря проник холодок: он уступает! Взревев, бросился в атаку, наносил удар за ударом, палица обрекающе падала на противника, тот уворачивался, отступал. Тяжелые взмахи были слишком сонны…

Вдруг Рыбак оступился, припал на колено, палица упала как с неба, сейчас разобьет вдребезги шлем! Кувыркнулся вправо, обожгло болью, — шип царапнул плечо, прихрамывая, отбежал, сердце бешено колотится, сеть задрожала.

С трибун полетели довольные возгласы, — бойцы устали, близится развязка. Пролилась первая кровь!

Вепрь поднял палицу, запястья горят, удар был страшен, и противнику жутко повезло. Не надолго, скоро проглотит везение вместе с осколками зубов, сейчас он предпочел встретить нападение, покрепче стиснул палицу.

Выгадывая момент, Рыбак идет по дуге, чуть отступает, через прорези в шлеме ясно видит изнуренность противника, как тяжело вздымается грудь, как напряжены мышцы; сеть уже готова к прыжку, еще шаг и бросит! Чувствуя беду, Вепрь кинулся в бой, но Рыбак лишь этого и ждал, ловко выбросил ловушку. Сеть цепко окутала жертву, споткнувшись, Вепрь тяжело рухнул. С победным воплем Рыбак прыгнул — трезубец нацелен в живот! — но хватка Вепря остановила падение, жала лишь кольнули грудь. Не ожидавшего такого поворота, Рыбака своим же трезубцем отшвырнуло на песок. Когда он вскочил, противник уже поднимал дубину. Сеть потеряна, но трезубец в руках. Левая мелко дрожит, плечо кровоточит, пот заливает глаза!

Разгоряченный кабан ринулся в бой, морда в песке, словно рылся серым пятачком, боль от раны скрутила мышцы груди. Палица была готова разнести в щепки, но противник, как будто исчез. В следующий миг спину резануло болью, страшной болью, будто когти тигра вырвали клок мяса. Вепрь дернулся, вихрем обернулся.

Сначала показалось странным, что соперник застыл без оружия, почему-то не нападает, затем хватанул поясницу, пальцы наткнулись на холодное железо. Ладонь стиснула рукоять трезубца, резко дернул…

Зрители содрогнулись от жуткого рева, что разлетелся по арене. Но в реве с яростью было отчаяние. Он проиграл, песок стал багровым от крови, его крови! Запах смерти коснулся ноздрей, уже слышит ее шаги, шелест одежд.

Освобожденный трезубец сжимает чужая ладонь, жала залиты кровью. Мир потемнел, затем стал расплывчато алым, даже небо окрасилось в зловещий подземно-багровый цвет. Вепрь пошатнулся, песок начал уплывать, а время словно встало, слышит лишь замедленный стук крови в висках. Перенес взор на трибуны, внезапно под ногами исчезла опора — Вепрь упал. Не медля, Рыбак выхватил трезубец и ликующе воздел к небу.

Публика взорвалась, приветствуя победителя. Отовсюду на арену летят довольные крики сторонников. Постепенно шум слился в решающее слово, а большой палец многих выразительно кричал: «Убей!»

Рыбак перехватил оружие жалами вниз, подошел к жертве. Мышцы напряженно вздулись, в глазах безумие, дубина лежит в недосягаемости, а сам Вепрь едва шевелится. Размахнулся, и зазубренные жала упали на цель. Трезубец уже проткнул кожу, задел кость, но таранный удар ноги смел Рыбака прямо в объятия рыбы. Они сцепились в борьбе, больше похожей на схватку дворовых псов.

Бойцы ревели, рвали, грызли друг друга. Зрители даже привстали с трибун, пытались вызнать лидера в переплетенье рук и ног. Казавшийся ушедшим бой, вновь взорвался яростью, тысячи глаз видели перед собой чудо и отказывались ему верить. Гладиатор с кабаньей мордой нашел в себе силы бороться, сами боги перешли на сторону гиганта. Он достоин славы, величия, достоин свободы!

Гладиаторы перепачкались кровью друг друга, весь мир исчез, есть лишь пальцы собственных рук, что тянутся к горлу противника, смерть уже рядом, выжидает!

Наконец, обезумевший от боли, Вепрь подмял Рыбака под себя, перед глазами — кровавый туман, в ушах молотами отдается биение сердца! Борясь за жизнь и не понимая происходящего, стал остервенело бить рылом по шлему-черепу. Хрустнули позвонки, но Вепрь не слышал, он все бил и бил, не понимая, что противник давно перестал сопротивляться. Шлем вмялся, затежки лопнули, из глазниц потекла кровь. Наконец, когда больше не смог поднять морду для удара, откинулся на горячий песок.

Грудь часто вздымается, вырываются хрипы со сгустками крови. Из головы не выходит образ занесенного трезубца. Не помнит, что случилось после. Лишь неподвижное тело рядом говорит о том, что завтра он вновь встретит новый день…