Из цикла Вкус Жизни

Автор: Игорь Галеев

Патологоанатом и Гавриил

Самое тяжёлое дело на свете — находить всё новые и новые средства для выражения чувств.

Это погоня.

И догнав и победив, насладившись жаром костра на привале, вновь терзает томление невысказанности — словно сытые отдохнувшие кони нервно бьют копытами, фыркают и требуют седока.

Таков ритм вселенной.

Так Архангел Гавриил спускается над Москвой, ещё нетронутой утренними лучами.

Он медленно падает, чтобы сжечь крылья, но не разбить голову. И крылья горят, а сердце Гавриила устремляется навстречу бытию.

Это переход от сна к пробуждению — медленно раскрываются глаза, и болезненные удары и толчки в сознании заставляют его вернуться к пространственно-временным пунктирам. Вот уже одни образы наложились на другие, качнулся маятник, и стрелка весов категорично поползла в сторону торжествующих земных иллюзий. Сон поплыл, распался, уполз в клетку памяти. Физиономия дня выпуклилась своими жирными очертаниями — с необходимостью дышать, есть, двигаться и размножаться.

Гавриил упал в светящийся город и — человеком, задохнувшимся от боли — остался лежать в грязи ещё одной неопознанной жертвой…

В морге было жарко. По крайней мере так казалось патологоанатому.

Сегодня у него много работы — сегодня везут и везут трупы — всё стариков и старух, добравшихся наконец до предела мечтаний. Для них уже нет места, и тогда их укладывают один на другого, крест на крест, соединяя их разные судьбы в одно целое. Штабеля холодных тел ждут последних приготовлений, и всех их нужно обмыть, кого-то вскрыть и зашить, кого-то припудрить и одеть во всё новенькое.

Хозяин подвала, добросовестный патологоанатом страны, бегло окидывает объём работы и с точностью до минуты высчитывает этот объём.

«Тебе не жалко, — спрашивали его удивлённые прихожане, — тратить драгоценное время пребывания на Земле на такое унылое дело?».

Но врач говорил, что все попадут к нему в руки, а близкие этих всех будут несказанно рады, что это он, а не они, снаряжают родственника, любимого, дорогого в последний путь.

Вор ли ты в законе, маляр ли запойный или легендарный генерал, хоть сам президент — ждёт тебя встреча с профессионалом, хозяином холодных стен, пропахших хлоркой и сыростью. Врач, который никого уже не вылечит, но который поставит самый точный диагноз, поднимет руку и занесёт над телом оружие запоздалого знания. И раскроется истина — что ты ел, что пил, много ли волновался и мог ли бы ещё пошагать по свету, «если бы да ни кабы»…

А сколь же многие боятся боли! Мнительные и нервные, они страшатся даже царапины, уколов и синяков. И не дай бог им увидеть блеск скальпеля и щедрый разрез на своём драгоценном теле. Хотя — своём — это уже не совсем точно. Кому оно теперь принадлежит, если за него некому заступиться? Кому оно нужно? Сжечь его, закопать в землю!

Видел ли патологоанатом Савик Крестов не успевшую отлететь в мир иной душу?

— Не там ищите, — отвечает Савик, бросая прогнившие лёгкие в таз.

Он знает, что произойдёт на Земле после смерти.

Будет убран урожай, начнётся его распродажа, чего-нибудь изобретут, что быстро станет привычным и естественным, что-нибудь откроют доселе незамечаемое, что так же быстро станет банальным, нравственники будут бороться за нравственность, появятся новые темы для зрелищ, одна власть сменит другую, и случится ещё многое иное, то, что и держит на Земле тех, кто не может окинуть всю её одним взглядом. Таковым кажется, что мир устроен очень сложно, и что в нём бесконечное разнообразие форм и видов.

Таковые дезориентированы в пространстве и времени, и никогда не узнают — жили они на самом деле или им всё это даже не снилось. Савик их и резать не будет, ибо всегда знает, от чего они умерли.

И вся жизнь была бы для него липучим репейником, не будь в ней одного замечательного нюанса — в ней есть слово. И Савик знает, что вся душа состоит из него и все плотские чувства отражают в его музыке.

Поэтому Савик хладнокровно и быстро разделывается с покойниками. Он спешит читать, и уже большую часть жизни читает и читает, расплескивая восторги величия покойникам.

Все знают о его чтении. Тысячи заплаканных родственников заставали его в своей каморке за книгой, от которой он нехотя и чертыхаясь отрывался.

Может быть, он потому и профессионал, так точно и рационально определяющий объём работ, что ему хочется подольше посидеть за столом и жить в действительном и желанном мире. Свою работу он считает данью, расплатой за урожай, технический прогресс и издательство книг.

— Савик! — зовёт его помощник, — пора начинать, а то будет полный завал.

И Савик аккуратно закладывает книгу листочком, кладёт её на край стола, вздыхает и моет свои большие руки.

Он глядит на себя в запылённое зеркало, на свою побелевшую от чтения голову, медленно натягивает резиновые перчатки, облачается в прорезиненный фартук и не думает, что его жизнь незаметно прошла — так и не обласкав никаким личным смыслом.

Просто — Савика нет. Он творит своё дело как сомнамбула — с чёткостью механизма и ловкостью фокусника.

— Какая-то эпидемия сегодня, — говорит помощник, насквозь пропитанный спиртом, — магнитная буря что ли была?

— Наверное, — равнодушно отвечает Савик.

Они вместе разукрашивают лицо мужчины, попавшего в автокатастрофу — так, чтобы синяка не было видно и губы приятно смотрелись. Помощник у Савика виртуоз по этим делам — любое выражение лица сотворит — бывший художник, не пропивший свой божий дар.

— Выпьем сегодня? — спрашивает он, и сердце замирает в нём в ожидании ответа. — И не только у нас такой завал, по всему городу. Так выпьем?

— Не сегодня, — отвечает Савик, — не дочитал я ещё.

И не остановить Савика, пока он не отдаст дневную дань умершему миру.

— Вот этот последний, — показывает помощник на скрюченный труп, — оставим на завтра, не могу я уже, ноги дрожат.

— Иди, я сам закончу, — и Савик посмотрел в журнал:

«Найден на улице без документов. Множество пулевых ранений. Личность и причина смерти не установлены. Произвести вскрытие».

«Ему сердце пробили, а они что тут понаписали», — Савик и взглянул на лицо покойника.

Хотел уж было добраться до сердца и взялся за скальпель, да ещё раз посмотрел и увидел на лице трупа бороздки, будто оно измазано чем-то. Потёр пальцем и понял, что покойник лежит загримированным.

Что Савику до таких чудес! И не такое он видел.

Взялся снимать грим — и скоро появилось второе лицо. Обмыл его тёплой водой, высушил полотенцем и, повинуясь неслышному приказу, стал делать искусственное дыхание, растрачивая остатки сил. Хотя, какой там приказ — не обмануть Савика — это уже третий случай в его биографии, когда ещё тёплых людей привозят в морг. А куда ещё их везти — без роду — без племени?

— Дам я тебе второе рождение, — говорит патологоанатом, переводя дух, — сделаю тебе такое глупое одолжение. Помучаешься ещё на этом свете. Видать пуля сердце обогнула. Умная пуля тебе досталась, дружок.

И откуда знать Савику, что спасая безродного, он спасает себя, воскрешает самого себя, воскрешает к жизни свою остывшую мёртвую плоть.

Он ещё дней сорок ничего не будет понимать и словно выпадет из реальности — с попыткой профессионально объяснить произошедшее. Одно дело, когда выводишь человека из чего-то наподобие летаргического сна, и совершенно другое, когда из продырявленного в десяти местах покойника встаёт иная личность — без единой царапины.

Но откуда Савику знать о настоящих правилах жизни? Никто этому его не учил, никто не поведал ему о том, что Хетайрос — просто обыкновенный бессмертный, для коего любая автоматная очередь — такое же привычное явление, как брызги французского шампанского.

О чём думал Хетайрос, пока его тащили за руки, за ноги, пока он бился головой о грязный кузов машины? Что морг являлся единственным каналом воскрешения и этот священный таинственный лаз теперь превращён в отхожую яму? Что ему скоро предстоит соединиться с Ядидом и Филосом — и это сладчайшее чувство на свете, если не считать слияния с Зарой?

Всякие мысли мелькали в его болтающейся голове. Думал он и о Савике, которого предрёк сам себе, но более всего он тревожился за самого себя. В его положении такой эгоизм был вполне естественен.

Но какой же первооткрыватель не испытывает на себе истину? Это самое сильное искушение божеств, коих остаётся всё меньше и меньше. Ибо многие из них отходят от суеты сует и отправляются на покой в свои галактические вотчины.

А вот Хетайрос рискует, оставив в залог вдохновение и любовь. А что он без них — простой смертный, бывший властелин, низвергнутый в пасть черни.

Так он думал, стуча головой о доски кузова, и риск всё увеличивался по мере приближения грузовика к моргу. Нужно было срочно выдумать какой-нибудь трюк, либо произнести унизительную молитву.

Ибо то, что происходит на сцене театра, обязательно будет воспроизведено в действительной жизни. Как бы далеко не был заброшен бумеранг вымысла, он обязательно вернётся к своему хозяину. Это закон, и сам Хетайрос сделал его всеобщим.

Но пока бумеранг летит, можно и нужно что-то придумать.

— О, Зара! — шепнул он, почувствовав на губах её прикосновение. — Только твоя энергия делает меня волшебником! Только твоё дыхание спасает меня и ведёт по дорогам вселенной. Дай мне коснуться твоей груди! Дай услышать твой сладкий стон!

Позволь мне войти в тебя! Разреши выпить твои усталые ласки! О, мой единственный мир, моя сладкая душа, Зара!

Бумеранг обогнул звёзды и летел, рассыпая ворох космических искр.

Это огромная измятая Постель протаранила галактику, и два юных тела слились и извивались тонкими движениями в прикосновениях невесомее пуха. Это и было то, что Хетайрос называл смертью, которой тысячи раз умирают влюблённые божества. Вот почему он часто хотел умирать и возрождаться обычным смертным. С каким удовольствием он плевал с этой божественной небесной Постели в холодные сморщенные души!

— Что ваши тела, которые вы перетаскиваете через земные границы с места на место в поисках лучшего обращения с ними. Для какого они вам чёрта, если вы не знали Зары, не ведали нерукотворных дел! Никогда не узнать вам мира её любви, которым наделила её моя вселенная!

И голова простреленного Хетайроса хохотала в кузове самосвала, взлетающего над Землёй. Нежность Зары, робость Зары, страсть Зары, власть Зары — вот что возносилось над приговорённой планетой.

— Мой отец — Сатана, — услышал её голос мёртвый Хетайрос, и сцена театра заполнила горизонты её нестерпимым желанием выиграть.

Мир вздрогнул, и на месте её Хетайроса остался существовать созданный по образу и подобию его.

К нему-то, не ведающему предопределений, со стремительной скоростью летел бумеранг, запущенный вымыслом Хетайроса. И когда-то, далеко потом, судьба принесённого в жертву двойника разобьётся вдребезги, как фарфоровая кукла.

Филос вместе с Ядидом вошёл в тело преждевременно приговорённого, и отверстия от пуль закрылись, как створки потустороннего мира.

Хетайрос поднялся со смертного ложа и отрёкся от самого себя, собою же приговорённого.

Так происходит самовозгорание страниц, исписанных по вынужденному вдохновению. Так подступает новый виток жизни. Так бумеранг с треском раскалывается о чью-то невинную голову.

И ещё долго запах сгоревших слов будет напоминать Заре о небесной жаркой Постели…

А бедный Савик Крестов будет стоять со своим зеркальцем и, веря и не веря, дрожать и смотреть, как из трёх человек получается один.

— Зрелище не из приятных, — скажет он потом Хетайросу, приходя в озноб от одних воспоминаний, и робко пошутит: — Как патологоанатом, я бы с любопытством посмотрел, как это в вас влезли ваши московские старожилы.

— Это всё Зара, — будет говорить ему Хетайрос, разглядывая его домашнюю библиотеку.

— Так хотелось бы с ней познакомиться, — мило ответит Савик.

— Это можно, но потом. Вы ей понравитесь, она любит таких вот седых начитанных стариков.

— Вам удалось найти средства для выражения своих чувств, — вздохнёт Савик, — вы даже научились отводить от себя приговор бумеранга.

— Это всё Зара, — повторит Хетайрос и как нормальный человек пожалеет разбитую куклу, созданную по образу и подобию своему.

Кому, как не ему, знать, что куклы тоже боятся боли.

Катастрофа и монастырь

Захватчики ворвались в город, и каждый тащил трофеи.

Было много вещей и драгоценностей, не было только населения. Оно ушло в свои глубокие подвалы, в знакомый и привычный катакомбный мир. Достать оттуда людей не было никакой возможности. Можно было только залить подвалы водой и греться у костров рядом с техникой, обмениваясь добычей и рассказывая байки о жителях Тинюгала.

Победители не сразу заметили, что Тинюгал сооружён из материала поддающегося горению. Но когда кто-то сделал это открытие, тогда каждый поспешил вложить свой вклад в уничтожение.

И город запылал. Всё сгорело до пепла, который носился в воздухе и улетал в неведомую вышину. Можно было заранее предугадать, что от этого места ничего не останется.

— Довольно иллюзий! — говорили офицеры, поднося факелы к грудам вещей.

— Смерть фантазиям! — горланили солдаты, поджигая стены домов.

Всех захватила стихия огня — этого своевольного духа материи. Можно было послушать его треск, погреться у его жара, но нельзя было понять — куда он уходит и откуда появится вновь.

В эти минуты горения завоеватели чувствовали себя настоящими победителями, вкусившими крови врага и запахов сражения. Это была очередная иллюзия, в которую погружалась дымящаяся страна. Вой пламени стоял над Гордорикой.

И в какой-то момент этот вой перешёл в человеческий — из пламени выскочила женщина и, пробежав несколько шагов, упала к ногам гогочущих солдат. То была обещанная им пленница — заложница грубых мечтаний, реальный кусочек добычи — чем можно было утолить разгорячённую плоть. И если есть справедливость на земле, то это именно она возликовала в тот миг в железной душе вооружённых сил, выстроившихся в очередь за порциями животной страсти. И пока догорал город, в его пламени отражался инстинкт, от ритма которого тошнило всех непосвящённых беременных…

Потом была чёрная пепельная ночь, ночь, когда не хочется знать и помнить, что ты жил и был.

Небытие — лучшее лекарство от жизни. И от любви тоже. Нужно однажды ничего не захотеть, чтобы по-настоящему полюбить жизнь.

Щемящая пронзительная тоска звучит в пространстве. Пепел сгоревших страниц сыпется в нём. И нет более ужасных судеб, чем судьбы исцелённых безумцев.

— Почему так мерзко ноет сердце? — спрашивал привидение Аллы поседевший Багай. — Почему оно у меня есть? К чему мне кишки и всё это шаткое хлюпающее тело?

Он стоял над нею, растерзанной и мёртвой, мечтая о живой воде, которая могла бы воскресить его мечту.

— Я ничего не сделал сам. Я был живым наёмником Тинюгала. Единственным, как и ты. Я не смог заставить убить себя. И вот я один.

Плач Баги был долгим.

Бага хотел весь уйти в плач, сам стать им, навсегда избавившись от необходимости двигаться и дышать. Он хотел, зная, что этот бред уже никто для него не исполнит. Его жребий был необратим, и ему оставалось взять под руку своё любимое привидение и отправиться по дорогам Глюкомании в поисках своих былых переживаний.

— Политиков нужно бить по мордам, чтобы мне их было хоть немного жалко, — говорил он старухам, греющимся на деревенских развалинах.

— Что она там у тебя всё бормочет? — спрашивали они, кивая на бледную, как смерть, Аллу.

А она всё рассказывала ему о надругательстве над своим телом. А добрая и злая энергия старух гнала и гнала их по свету, высасывая из их судеб пророчества о мёртвых и сказки о живых.

— Ты так и не узнала, кто я, — не слушал он её ужасы, — я единственный свидетель Тинюгала, вышедший из него живым. Мне подарили твой портрет.

И он гладил её распущенные волосы и целовал её прозрачные руки.

— Я самый умный из мертвецов, — выступал он перед горожанами, размахивая игрушечной виселицей. — Вот моя истина! У меня достаточно верёвки, чтобы проводить всех желающих к своим мечтам! Я прошу воспользоваться моими первоклассными услугами.

Он говорил правду. Он был самым здравомыслящим из оставшихся на земле. И он знал, как мало среди них живых, и поэтому не настаивал на приглашении, справедливо обзывая отказавшихся от виселицы — мертвецами.

Так они и шли из города в город — он, бредящий о Тинюгале, и она, рассказывающая ему о зверствах.

Но никто не хотел принять их всерьёз, пока однажды они не набрели на монастырь, где ничего не подозревающие монахи денно и нощно беспокоились о своих мелких грехах.

Бага соорудил шалашик на берегу озера и стал потихоньку сводить счёты с жизнью.

Он был не из тех, кто плодит захватывающие сюжеты. На старости лет он взялся учиться лирике образов и музыке мыслей.

Такие вещи пропускаются сквозь кровь и значительно подрывают здоровье. А им Бага уже не мог похвалиться. Хотя, думал он, художникам нужно не столько здоровье, сколько кошачья живучесть.

Вот он и сидел на берегу озера, кашляя, хватаясь за сердце и присматривая за привидением, наводящим на гуляющих монахов кошмары и ужасы. Сам он давно ничего не боялся, так что постепенно монастырская братия стала относиться к нему с благоговением, скоро перешедшим в почитание его за великомученика.

Братию особенно поразила неприхотливость отшельника. Поначалу он не заходил на территорию монастыря, и никто не мог понять - верит он или не верит. Когда же выяснилось, что он живёт в шалаше и спит на куче веток, то некоторые стали приглашать его отведать монастырской пищи. Но он ничего не отвечал.

«Постится, верно, — сказал настоятель, — видно сильно согрешил, раб божий».

И монахи усердно помолились за неизвестного. Но их любопытство только усилилось.

Бага не ел месяц, второй, пошли дожди, облетели листья, а он ходил по окрестностям, как само привидение. Тогда наиболее совестливые стали тайком относить ему пищу и оставлять на пеньке у шалашика. Пища исчезала, но никто не мог сказать с уверенностью, что она дошла по адресу.

Многие пытались заговорить с отшельником, но не решались, увидев его отрешённые глаза и какую-то скорбную улыбку, от которой веяло загробным холодком.

Сам настоятель несколько раз подкарауливал седовласого старца, но всегда, завидев в его руке игрушечную виселицу, вспоминал чёрта и быстро проходил мимо.

Вот уже и паломники стали первым делом интересоваться не самой древней Обителью, а живущим в шалаше, и первым делом бежали к озеру — полюбоваться на сидящую на пеньке фигуру. Пошла молва о его пророческих способностях. Монахи стали завидовать, хотя никто не услышал от молчуна ни слова.

Были, конечно, и инциденты, когда, например, какие-то шалопаи сожгли его шалаш, а известный монастырский пьяница, из рабочих, ударил старика прямо в челюсть и сломал его виселицу.

Но это всё как-то мало подействовало на молчуна, он построил новый шалаш и приобрёл новую игрушку. Правда после этих случаев привидения стали появляться в каждом уголке тихой Обители, и монахи просто боялись ходить по одиночке.

Кто знает, сколько бы продолжалось это молчание, если бы однажды в монастырь не прибыл Ордовик. Он искал местечко для зимовки, ибо Глюкомания к этому времени совсем запугала его своими новыми глюками.

А в монастыре он надеялся найти товарищей по несчастью, таких же изгоев и горемык, как он сам, не знающих что делать с собственной плотью.

Гошу здесь помнили и очень скоро дали ему угол и место сторожа монастырского скотного двора. Ордовик был счастлив. Ему-то и требовалось — кружка чая, тарелка каши да ощущение прелести при посещении храма. Правда, здесь было сверх того — только один господь бог знает, сколько соблазнов и искушений водится в тихих заводях.

За Гошей числилась одна классическая особенность. Он всегда делал вид, что знает и несёт в себе нечто исключительное, и всем казалось, что за его молчаливой сосредоточенностью стоит сложная внутренняя работа мозга, где проходят процессы достойные любого уважающего себя философа.

Гоша всегда как бы не договаривал и давал понять, что он не всё сказал, что он бережёт в себе дорогое и трепетное, что его внутренний мир полон творческих дерзновений и таинств. Монахи, как рыбы, попались на этот крючок, тем более, что этот «рыбак» всегда любил страстно и самоотверженно покаяться.

То был конёк Гоши. Ляжет, бывало, возьмёт бадью с помоями и льёт и льёт их на себя, пока не добьётся своего. Пожалеют, подивятся такой открытости, скажут: «Бог милостив!» — и с утроенным вниманием будут следить за заблудшей душой.

Стоит добавить, что во всех покаяниях хорошую службу ему всегда подыгрывала его внешность — она вызывала стойкую симпатию — лицом он безобиден да и вообще казался не лишённым человеческой привлекательности. Другое дело, если бы он был амбалом, тогда вряд ли кудрявая братия так снисходительно отнеслась бы к его вопиющим грехам.

Узнал Ордовик о поселившемся на берегу озера и загорелся желанием пообщаться.

Стал он задумчиво сидеть на поваленной ветром берёзе, перелистывая святое писание и занося какие-то пометы в тетрадь. Он садился так, чтобы его тень была выразительной и длинной. Краем глаза он старался подсмотреть за нею и за шалашом, где седой молчун иногда разводил костёр и сидел у него часами.

Уже начались заморозки, и лёгкие снежинки кружили над озером, а Гошу не замечали. Он был робкого десятка и опасался таких вот ситуаций — когда встречаешься с неизвестной психикой. Но уж слишком заманчиво было пообщаться со старцем, и стало холодно сидеть на берёзе. Так что в конце ноября Гоша решился.

Он подошёл к шалашу и выдал свою первую заготовленную болванку:

— Воистину, это место и есть храм божий!

Бага нехотя посмотрел на него и подумал: «Ещё один подлец из трёхмерного измерения».

— Не помешаю? — набрался смелости Гоша и присел к костру.

И так как старец не возразил, Ордовик совсем осмелел и вытащил из кармана бутылку водки. Что-то живое и страстное мелькнуло в глазах у Баги при виде её.

— Отведаем? — робко спросил Гоша и наплескал в эмалированную кружку несколько глотков.

— Лей больше, — проговорил Бага и не останавливал, пока не пролилась добрая половина.

Поднял отшельник кружку, отлил часть в костёр и осушил на одном дыхании.

Гоша тоже выпил немного и сказал:

— Всё, что входит в человека — благо ему, а всё что…

— Лей ещё, — перебил Бага и в нетерпении подставил кружку.

Гоша был вынужден вылить остатки и от такого непредвиденного исхода забыл все остальные болванки. Зато Бага выглядел теперь совершенно иначе, он обводил взглядом темнеющие окрестности и то и дело икал и крякал.

— Где мы? — наконец спросил он.

— Над этим вопросом человечество бьётся от рождения, — понимающе сказал Ордовик.

— Кто ты?

— Кабы мне знать, я бы мог спокойно улечься в могилу.

— Лей ещё!

— Я не учёл ваши возможности, уважаемый.

— Лей, я сейчас всё вспомню.

Раздражение старца показалось Ордовику опасным, он отодвинулся подальше и сказал:

— Нету!

— Подлец! — с каким-то восхищением сказал Бага и в руках его оказалась виселица, — а по мордасам не хочешь?

Гоша понял, что его сейчас опять будут бить. Такой участи он удостаивался частенько и в самые неожиданные моменты, и можно сказать, что всегда он бил самого себя чужими руками, находя в телесных муках какое-то ему лишь одному ведомое блаженство. Он и сейчас, внутренне сжавшись, представил сладость первого удара, за которым должна последовать волна неизъяснимого наслаждения. Гоша был неприхотлив в выборе удовольствий и предпочитал те из них, кои были наиболее грубыми и, как он бы сказал, те, что продирали его естество до самого основания.

Бага не заставил себя ждать, и, возопив, «О, Алла, Алла!», что Ордовик воспринял за воинственное заклинание, треснул деревянной виселицей своего поильца прямо по темени.

Сноп искр вспыхнул в голове у Гоши, он сладостно простонал и, бесшумно вскинув руки, провалился в тихое тёплое небытиё.

Там его уже с нетерпением поджидали. Гоша увидел огромное светящееся лицо и услышал голоса насекомых. Мелкие подробности собственной жизни пробежали перед его увлажнённым взором и мотивчик земной песенки щекотал его слух: «Если долго мучиться, что-нибудь получится».

Гоша входил в знаменитый чёрный тоннель с испуганно-радостным чувством. Он наблюдал за своим летящим в колодец телом, от которого что-то отделялось с ловкостью, напоминающей профессиональное потрошение рыбы, так что знакомые лица, приветствующие его на берегу чёрной реки, показались ему самим собою — тысячекратно увеличенным в массе. Он ощутил эту тяжесть, не дающую ему двинуть ни одним мускулом, и медленный вкрадчивый холод стал вползать в него, убаюкивая оставшиеся ассоциации.

Гоша познал блаженство, и весь тайный механизм жизни открылся ему в полной торжественной ясности. Он вскричал от восторга и вошёл в этот восторг, застыв в нём, как невинное насекомое в тягучей смоле…

Вот отчего с давних пор всякая янтарная жизнь стала цениться на вес золота.

Демиург

Пальцы бывают разные. Можно встретить очень тонкие, нервные, сразу наводящие на мысль о художественной натуре. Но обманчива человеческая материя.

Бывает, не можешь взять в руки словесный скальпель, какие-то странные чёрные путы удерживают волю, и любой созидательный порыв гасится непреодолимой скукой.

Чёрная тоска разъедает плоть, непонятный страх изматывает душу — и всё это, прошлое, тянет в колодец забвения, чтобы утопить там прекрасное и одинокое «я».

Каждое усилие грязных пальцев, отдающееся болью в сердце, порождает частичку себя, и несмотря на всю скопившуюся космическую ненависть, на противление обиженной и озлобившейся плоти, Баязида то и дело ставит глиняные фигурки перед собою и обставляет ими своё отвоёванное пространство.

Ему с детства было понятно, что этот мир ждёт его, что от него потребуется помощь, что он станет участником грандиозных событий.

Можно подумать о бдительном ангеле-хранителе, если учесть, что несмотря на пылкую любознательность, Баязиде удалось сберечь все свои конечности. Он жил в стихиях воображаемых страстей и ничего не знал о своём теле. Он и воспринимал его, как дерево, на маленьком стволе которого колышется созревающий плод. То была гигантская голова Баязиды, вмещающая времена и пространства. Он часто резал руки и ноги, падал навзничь, и все эти напасти приносили досаду и удивление — к чему эти унизительные внутренности и почему они так ненадёжны?

Он с детства знал о своём бессмертии и потому не щадил плоть, доводя её до изнурения, и как только ей становилось лучше, он вновь с усиленным наслаждением впихивал в неё новые яды и вновь экспериментировал над ней. Так он жил одной своей половиной, а вторая тем временем ощупывала каждый предмет, впивалась во всякую мысль и всё искала и искала волшебную палочку, потерянную неизвестно кем.

Баязида строил Дом. Он выкладывал его из неведомых материалов. Он возвёл его стены и поселил в нём первое своё создание.

И дальнейшее превзошло все его ожидания.

Сначала он не понял, что произошло.

Как обычно он проснулся утром в своей однокомнатной квартире, умылся и отправился на службу.

Было непривычно тихо и пустынно. Тишина нависла над городом и сразу показалась зловещей.

Баязида представил чёрных птиц, кружащих в вышине, и они действительно появились.

Тогда ему захотелось, чтобы они исчезли, и вновь небо стало пустынным.

Транспорт не ходил, машины стояли у обочины, не было слышно даже отдалённых звуков.

Баязида вошёл в пустой магазин, взял кое-какие продукты, оставил деньги и отправился далее.

На скамейке в сквере он перекусил, всё ещё ожидая хоть кого-то увидеть, но так и не заметил ни одной живоикого. души. Тогда он отправился в ближайший жилой дом и позвонил в одну из квартир. Никто не открыл дверей. Позвонил в другую, третью — ни звука.

Он вышел на улицу и долго бродил, заходя в подъезды, конторы, кинотеатры и магазины. Нигде никого.

Он вышел на центральную площадь и крикнул: — Кто-нибудь здесь есть?!

— Есть, — ответило эхо.

И тогда он ухватился за тоненькую ниточку мысли и стал бежать вслед за ней, напрягая всю силу воли.

Что произошло? — этот вопрос мешал ему сосредоточиться.

Что бы ни произошло — он чувствовал, что доволен такой ситуацией. Человеческая материя утомила его. С рождения она навязывала ценности и смыслы, которым противилась его душа. Человечество имело громадный опыт, который и его хотел засосать в свою воронку — это называлось исторической истиной. Но он давно уже понял эту глупую истину.

И именно сейчас он осознал, как человечество было враждебно к нему. Вернее, к той мечте, к тому чувству, что были у него от рождения. Он знал о бессмертии и должен был искать новые формы и пути, ему необходимо было продолжать строить свой Дом, а человечество заставляло его молиться слабоумным богам и безобразным идолам. Нужно было отсечь эту жировую массу от себя, отречься от неё и заняться своим одиноким чувством и своей беспризорной мечтой. Более этого у Баязиды ничего не было.

Самым видимым материалом, которым владел он, была глина, но чаще он охотнее работал с воздухом, иногда с огнём, либо с водою.

Но где были те, в душе коих хоть как-то бы отозвался его опыт? Они растворились в человеческой массе, гонимые поисками лучших местечек под солнцем. И Баязида всегда возвращался к своей абсолютной власти. Она требовала решения.

Человечество зашло в тупик и туда же попал Баязида. Долгое время он жил по инерции, пока не настал момент выбора. И он решил собрать себя по частям. Распавшись когда-то на множество, он проделал громадный путь и потерял из виду свои отражения, каждое из которых искало его и взывало о нём. Его отражения тоже хотели оказаться зёрнами, давшими ростки.

И когда Баязида закончил свои размышления, он ходил по городу и говорил:

— Я проросшее зерно, оставленное человечеством, я новое Древо Жизни.

И говоря так, он знал, что его с жадностью слушают. А делая несколько шагов назад, он теперь понимал, что будь человек бессмертным — ему бы всё равно не удалось избавиться от ужаса перед насильственной смертью. Тогда бы человеческое тело сделалось бесценным, отчего бы жизнь его хозяев превратилась в непрерывный кошмар.

Бессмертие же Баязиды было вереницей перетекания из форм в формы — с тем, чтобы каждый раз постигать себя предыдущего и будущего.

— Это же так понятно! — вскричал он.

И темнеющий город ответил ему:

— Понятно!

Баязида решил, что пора искать ночлег.

Так начались его многолетние скитания.

Первый год он не выбирался из города и исследовал его здания, копаясь в свидетельствах человеческой деятельности. Это было интересно — входить в чужие запретные мирки, в которых уже никому ничто не принадлежало. Можно было взять любую вещь и через неё увидеть характер и привычки исчезнувшего хозяина.

Баязида сделался абсолютным властелином и совсем не терзался одиночеством.

Что его иногда тревожило — так это звуки. Естественные, типа журчания воды, треска огня в камине или шума ветра, его не тревожили, но вот к осени всё чаще стали появляться иные — вздохи запущенного города. Однажды раздался отдалённый взрыв, и не сразу можно было сообразить, что это авария на заброшенном производстве. Баязиде пришлось садиться в первый же автомобиль и ехать в сторону взрыва.

Он довольно быстро освоил вождение, правда, ему приходилось то и дело менять автомобили, когда кончалось горючее или из-за того, что улицы были перекрыты стоящими как попало машинами. В таких местах создавалось впечатление, что город лишился жителей в одно мгновение.

Многие коммуникации продолжали действовать какое-то время. Наверное, с неделю было электричество, горели газовые конфорки, и от них возникали пожары, взрывы. Но чаще взрывы раздавались на заводах, куда у Баязиды не было интереса заглядывать, и где неуправляемые процессы вырывались наружу, и тогда долгими неделями полыхали производственные корпуса, к которым Баязида приезжал, чтобы определить масштабы бедствия. Ему нужно было быть начеку и точно знать — как далеко может пожар войти в город. Поглазев на клубы дыма, он ехал в безопасный район и жил там, каждый день меняя квартиры и наслаждаясь абсолютным покоем.

В городе не было даже кошек и грызунов, не говоря уже о собаках. И это обстоятельство его тоже радовало. Каждые сутки он присваивал себе новое имя, выбирал должность, профессию или звание и наряжался в чужие одежды. Это было его главным развлечением. Никто ему не навязывался и ни для кого он не был обузой. Он дотрагивался до чего хотел, и брал что хотел. Он познал такие вещи и явления, о которых и не подозревал. Его личный опыт разрастался с катастрофической быстротой, и вечерами, лёжа в чистой чужой постели, он не спеша делился своими впечатлениями с самим собою. Это было беспредельное одиночество.

В наследство ему остался весь мир — со всеми его достижениями и глупостями. И это было именно то, чего ему всегда не доставало. Теперь же у него оказалась уйма времени, чтобы подумать и определиться. У него появился шанс разобраться с самим собой.

Иногда, устав от размышлений, он устраивал себе праздник и либо кутил, либо выезжал за город, где живыми были лишь деревья, журчание ручья и дуновение ветра. Солнце всходило и заходило, появлялось и исчезала Луна, горели звёзды, проносились облака, а сидящий на холме Баязида думал в эти минуты об одном — вот я живу и обладаю этим миром, где-то далеко-далеко смерть, и этот мир входит в меня такого, какого никогда больше не будет…

Его рассуждение длилось долго, но вся его философия заключалась в бесхитростном ощущении впитывания мира, со всеми частичками и судьбами, мимо которых ты либо волен пройти, либо твоему взгляду заблагорассудится на них остановиться. Без чьей бы то ни было подсказки.

Со временем это состояние можно было передать только длительными витиеватыми описаниями, тогда он прекратил свои записи и перестал вести отсчёт дням.

Пришла зима и оказалась снежной. Баязида нашёл себе домик с камином, заготовил на зиму продукты, раздобыл вездеход и всё остальное по составленному им самим списку.

Его потрясла картина зимнего холодного города, когда тот будто по пояс погрузился в снег. И только дым из трубы домика Баязиды указывал ему самому, возвращающемуся после прогулок, на существование человеческого тепла и единственного на планете разума. Эта мысль не льстила ему. Что ему до неё, когда он заблаговременно стащил в своё жилище кучу книг и связки чужих дневников, найденных в городских квартирах. Он неспешно читал и бросал в камин то, что ему не нравилось.

Он готовил еду, топил баню и пил вино, о существовании которого никогда не подозревал. Он усмехался мыслям о страхе, о призраках и прочей чертовщине — всему тому, чего так страшилось его прежнее сознание.

Была абсолютная кромешная тишина. И если он свистел на пороге своего заснеженного домика, то этот свист был единственной музыкой, возможной в его невообразимых владениях. Баязида смеялся и захлопывал за собою дверь, понимая, что каждый новый день — это лишь начало его желанных скитаний…

Прошла зима, и город поплыл, тая под лучами весеннего солнца. Реки вздулись, и Баязида с праздничным чувством выбирался посмотреть ледоход. Он стоял на берегу, слушал шуршание и скрежеты льда и говорил:

— Я не один, это совершенно определённо. Нужно отправиться на поиски самого себя.

И он стал готовиться в дорогу.

Он обучался лётному делу и несколько дней провёл за тренажёром, рассматривая учебники по управлению вертолётами. Потом он раздобыл карты и набросал себе маршрут так, чтобы можно было лететь от аэродрома к аэродрому с дозаправкой.

Он понимал, что не может учесть все обстоятельства и поэтому написал послание следующему счастливчику, возжелавшему очутиться на его месте. Это была странная запись. Он написал:

«Дорогой Баязида! Я оставляю тебе маршрут своего путешествия. Я отправляюсь с надеждой найти волшебную палочку, потерянную мною в глубинах цивилизации. Но я обязательно вернусь, чтобы вылепить из глины всех своих существ».

Он вложил листок в целлофановый пакет и повесил послание на вытянутую руку памятника на центральной площади.

— Мужчина должен что-нибудь завоевать! — сказал он себе, садясь в кресло пилота.

Он правильно решил, выбрав вертолёт. Если бы он поехал на машине, то потратил бы уйму времени, убирая с дорог бесхозный транспорт, а кто знает, какие там впереди могут быть пробки? И потом, у него укрепилось чувство, что он не один на планете. Нет, не то чтобы он думал о людях или живых существах. У него было иное великолепное чувство, будто он сам затерялся в необозримых и неосвоенных пространствах.

Баязида включил двигатель и, побледнев, стал заученно исполнять весь порядок взлёта. Вертолёт, слившись с ним в одно целое, понёсся над ничейной землёй навстречу бесконечно восходящему Солнцу.

Баязида летел над безжизненной пустыней и у него не было страха. Когда нет людей, нет страха. Нет жалости и сострадания, к которым его призывали с детства. Не осталось нужды сопереживать несчастным судьбам и трагедиям нереализованных умов. Не было в нём и ненависти, потому что некого было ненавидеть. Так что Баязида летел в полном покое.

Широко раскрыв глаза, он с удовольствием смотрел на остановившуюся жизнь, где уже никто не раздражал суетой и карикатурными амбициями. И когда Баязида приземлялся, он ничего ни у кого не спрашивал и не просил. Он просто брал всё, что ему принадлежало.

Баязида знал — здесь, на Земле, победу всегда празднуют тёмные силы. Знал, что и его ждёт поражение. Возможно, это произойдёт, когда он исколесит земной шар и, вернувшись к началу своих странствий, увидит своё же послание, болтающееся на указательном пальце истукана. То будет бездонное одиночество, в котором ему не удастся найти самого себя. Ему останется единственное — покорно стоять, измождённому и выгоревшему изнутри — созерцать своё смертельное поражение…

Сколько у него впереди времени, чтобы успеть собрать свои любимые игрушки и выдумать другую Землю и других существ?

Он давно уже питается консервами и в огромных городах не находит горячей воды. Как-то, зайдя в бассейн, он увидел зацветшую воду, и тогда понял, как быстро уходит его время. И он торопился, носясь по столице на мотоцикле, лавируя между стоящих машин и оглушая рёвом гулкие ущелья улиц.

Его не привлекали ни роскошь, ни блага цивилизации. Он всегда знал, что роскошь — ловушка для глупцов, дабы уводить их подальше от настоящего волшебства. И поэтому при исчезновении всех, кто ему мешал, былые ценности сделались банальными нагромождениями, не стоящими его внимания.

Он больше любил ходить по залам музеев, всматривался в полотна и свозил в одно место всё, что ему понравилось, и там где, побывал Баязида, он обязательно оставлял надпись:

«Здесь прошёл Баязида».

А волшебной палочкой так и не пахло. Баязида понимал, что, исколеси он весь мир и выбери себе желанное, ему всё равно не удастся перевезти отобранное в одно место. Так что в один прекрасный день он безжалостно запалил всю груду шедевров и под этот прощальный костёр поднялся на вертолёте над городом. Сделав круг, он взял курс на запад.

Теперь он уже знал, что нужно обратиться к Солнцу, Ветру, Огню, Воде, спрашивать у Деревьев и смотреть по ночам на Звёзды, чтобы открылся путь к тайне, от которой у него захватывало дух…

И пройдут долгие-долгие годы, прежде чем он объявится в этих местах вновь.

Он сменит десятки вертолётов, износит сотни одежд, оценит тысячи полотен. И Ветер и Звёзды, Солнце и Огонь, Деревья и Вода будут говорить ему о чём-то, чего он долго не поймёт.

Его любовь станет ещё более жертвенной и всепоглощающей. Он будет ходить по городам, сам как призрак — с чувством удовлетворения, но с тоской в сердце.

Однажды он обязательно вернётся в свой первый город, чтобы убедиться, что его послания нет на прежнем месте. Стоя у истукана и глядя на его вытянутую руку, измождённый и выгоревший изнутри, он наконец поймёт, что нашёл самого себя в этой кромешной и великой Пустоте.

Тогда-то из опыта своего поражения, из долгих одиночных странствий он обязательно извлечёт волшебную палочку и выразит ею все свои желания и мечты. В тот миг на его далёкой звезде появится он сам, воздвигнутый посередине незаполненного и ждущего пространства. Его нервные грязные пальцы станут творить неземную красоту. Он обставит пространство своими фигурками, и они, не успев обсохнуть, начнут торопливо и неблагодарно убегать и плодиться. В те же мгновения его волшебная палочка заспешит по тропинкам бумаги, вычерчивая контуры баязидиных царств. И, словно по волшебству, начнут твориться неведомые никому судьбы, и радостью, восторгом и небесным полётом наполнится душа ещё одного одинокого волшебника.

И — в те же мгновения, в те же часы и дни — его, беспамятного и безумного, будет возить на коляске сестра милосердия, и его же, но потерянная, опустошённая оболочка ещё долго будет выкрикивать загадочные бессвязные фразы:

— Я не один, это совершенно определённо!

— Я прошёл здесь!

— Мужчина должен что-нибудь завоевать!

Безвкусные слёзы выкатятся у него из глаз. Он будет озираться по сторонам и порываться куда-то лететь. Но его привычно успокоят, и ещё много лет он будет оставаться совершеннейшим идиотом, пока в его беспризорном теле не угаснут все вселенские ритмы.

Вот тогда-то и можно будет поставить самую жирную точку.

Голодный кентавр

Наступили холода. Воду сковал лёд. Деревья и землю посыпало снегом.

Круговорот воды в природе притормозился, и бородатые монахи надевали под рясы тёплые одежды.

А между тем, отшельник у ледяного озера продолжал ходить в летнем костюмчике неопрятного вида и ещё в чём-то, смутно напоминающем рубашку.

Он тоже стал бородат, но по-прежнему жил в шалашике, больше похожем на снежную пещеру.

Вид Багая вызывал оцепенение. Монахи старались не смотреть в его сторону, когда он проходил мимо. Уже не раз они посылали ему одежду, оставляя её у шалаша, но он, по-видимому, использовал её для постели и выбрал лишь головной убор — лохматую шапку, уши которой не подвязывал, и они торчали в разные стороны, качаясь в такт его неспешной походке.

У монастыря он появлялся редко, чаще его видели у колодца, где он пил прямо из ведра и, как некоторые утверждали, осушал его полностью. Затем он вновь брал в руки свою виселицу и, шепча что-то, удалялся к озеру. Очевидцы смотрели ему в след и не верили в его существование. В двадцатиградусный мороз это чудо шло, будто грелось в лучах летнего знойного дня.

Естественно, распускалось множество догадок о судьбе отшельника.

Те смельчаки, кои удостоились беседы с ним, утверждали, будто он говорил, что его символ веры — самоубийство. Другие свидетельствовали, что узнали в нём знаменитого преступника. Ещё рассказывали, что это бывший руководитель одной из областей, разочаровавшийся в политических идеалах.

В общем, к нему никак не могли привыкнуть, он мешал спокойно оправлять религиозные чувства, и среди братии то и дело вспыхивали споры — они никак не могли сойтись в определении статуса отшельника. Никто не видел его молящимся. Но его аскетизм казался многим высшим духовным подвигом. Монастырь раскололся на две половины.

К тому же, в близлежащих лесах стали появляться следы какого-то зверя — говорили, что поближе к монастырю перебрались лоси, но те, кто помнил о привидении, согласно кивали, а сами продолжали думать о нечистой силе.

— Чем он питается? — первым делом спрашивали паломники.

И узнавали, что этот старец ест только из рук Ордовика, который ежедневно относит ему котелок с горячей пищей. Ордовик интервью не давал, но делал вид такой многозначительный, что всем было понятно — за его молчанием кроется какая-то ужасная тайна.

— Всё тайное становится явным, — говорил он и крестился, как бы давая понять, что клятвенные обязательства заставляют его хранить молчание.

Но на самом деле всё выглядело гораздо проще, если не сказать банальнее.

Гоша приносил Баге монастырское кушанье и как-то между прочим съедал его сам, пока Бага рассказывал ему о далёком городе Тинюгале, где он был самым предприимчивым и мудрым человеком.

Гоша слушал и ел, на что, впрочем, Бага не обращал никакого внимания. Ему было важнее другое.

Он агитировал Гошу:

— Ты должен убить себя! Пойми, взамен ты обретёшь царство своих желаний и поселишься в своей мечте! Слушай, что тебе говорит вербовщик Тинюгала!

Этот призыв повторялся ежедневно, и Ордовик уже не вздрагивал, как прежде. Он спрашивал:

— А что ты получишь взамен за мою смерть?

Бага краснел и стеснялся, чем доставлял Ордовику немалое удовольствие, ибо никто не видел, как неприступный отшельник смущался, отвечая:

— Ты только передашь весточку Алле. Есть там такая — очень красивая женщина, моя жена. Да, бывшая актриса, между прочим.

Она любила меня. Но не знала моей тайны. Ты поведаешь её ей.

— А что это за тайна?

— Это я скажу, когда ты дашь мне обещание повеситься.

— Нет, на минимум я не согласен, — вставал Ордовик и, подхватив пустые котелки, выбирался из шалаша.

Ордовик быстро осознал, что в нём нуждаются, и он мстил Баге за вероломный удар виселицей, в глубине души считая его сумасшедшим. Поэтому он и не воспринимал его полноценным человеком, в чём, собственно, был не так далёк от истины.

Монастырская братия ещё больше зауважала Гошу, зная, что он единственный, кого подпускает к себе старец. А так как Гоша ничего не рассказывал, то все думали, что он особо посвящён в судьбу и мировоззрение отшельника. И Ордовик не разуверял их в этом, а иногда даже косвенными намёками давал понять, что старец взял его в ученики. На вопросы о беседах у озера он глубокомысленно отвечал:

— Он учит Молчанию.

В другой раз ещё уточнил:

— Это Учитель Молчания.

Что было всеми воспринято с очарованием и восторгом. Ибо так уже надоело говорить и слушать душеспасительные бесконечные речи, что как-то естественно и вовремя объявилось это «учение о молчании».

«Молчание — золото», — вспоминали монахи и долго спорили, что может скрываться за стеной аскетической немоты — какое знание и какая вера?

До некоторых пор Гоша не давал полного ответа. Но братия приставала и приставала, и тогда он поведал им о двух законах — рождения и смерти. Они ничего не поняли, и Гоше пришлось рассказывать им о квадрате.

— Представьте себе куб или квадрат — это как кому удобнее. Куб — это жизнь, а четыре его угла — четыре инстинкта жизни.

Всё живое подчинено этому квадрату, и он есть философский камень. Один угол — власть, второй — познание, третий — эрос, четвёртый — потребление. Все углы равны, и тот, на котором стоит сей камень — есть суть существа, и все остальные углы служат этой сути.

Гоша взял кусочек угля и начертил на стене квадрат. Монахи смотрели и удивлялись. Непонятно каким образом, но в этот момент, пока Гоша рассказывал, им становились ясны законы вселенной.

— Так устроен видимый нам мир, — с достоинством продолжал Ордовик, — каждый из этих «углов-инстинктов» испытывает божественный космический голод. И люди делятся на четыре категории: познающие — те, кто может достичь вселенских знаний и обладать философским камнем, потребляющие — стремящиеся к исключительным удовольствиям и багосостоятельному блаженству, любвеобильные — у которых все другие инстинкты подчинены эротическим страстям и властолюбивые, устремлённые к вершинам превосходства.

Георгий надолго замолчал, и пока слушающие повторяли про себя все четыре типа, отщипывал от оказавшейся под рукой булочки кусочки и ловко бросал их в рот.

— Во всех этих инстинктах живёт формула, по которой энергия перетекает в энергию, меняя качество. Эта формула…

Он вновь замолчал, как бы испытывая сомнение — произносить или оставить на будущее. Но так как отступать было некуда, он наконец закончил:

— Эта формула: энергия — инстинкт — действие — энергия.

Больше говорить ему было нечего.

Но монахи заподозрили, что он показал им лишь кончик учения, на самом же деле он высказал всё, что однажды услышал от Хетайроса и Зары, присутствуя у них на чаепитии. Дальнейшего он знать не мог уже потому, что в очередной раз ужаснувшись их гордыне и кощунству, как всегда убежал в тот вечер, оставив свой стакан недопитым.

Теперь он жалел, но надеялся вытянуть что-нибудь оригинальное у Баги, и для этой цели решил ещё раз хорошенько с ним выпить, но так, чтобы обезопасить себя от клинических ударов виселицей, учение о которой он и на этот раз совершенно легкомысленно не принимал всерьёз. Видимо, такая его участь — осознавать весомость событий и сказанного задним числом.

Гоша попросту подозревал Багу в шарлатанстве. Он видел, как тот поглощал алкоголь, что совершенно не свойственно святым.

При этом он не раз слышал такие ругательства из молчаливых уст, каких не знавал, даже посещая в своё время злачные пивные заведения.

Но самое подозрительное — один он был свидетелем тому, что отшельник не съедал приносимую ему пищу. А сам Георгий при всей своей худобе мог съесть за трёх толстяков и попросить добавки. Еда сгорала в нём, как порох в жаркой топке, отчего он практически всё время чувствовал себя голодным.

— Случается, — говорил ему Хетайрос, — что квадрат не стоит ни на одном из углов, а лежит на плоскости. Нет доминанты, и тогда бедняга испытывает ещё более ужасный голод, чем остальные.

Георгий принял тогда это на свой счёт и обиделся, потому что прозвучало слово «плоскость». И до сих пор он всё ещё не осознал, что ждёт чужих мнений о себе, вместо того, чтобы иметь своё мнение.

Ну не мог он допустить мысли, что Багай ничем не питается!

В такие чудеса Ордовик не верил. Он заставлял себя верить в чертей, в бога, в манну небесную, в рай, но никому из живущих не доверял. И он патологически любил разочаровываться в тех, кого ценил и любил. Это давало ему убеждённость в собственном превосходстве. Всегда ему хотелось завести очередного умника в болото и вываляться вместе с ним в грязи. Мысль о том, что это он поспособствовал нравственному падению, что ему удалось искусить хоть какую-то личность, заставляла его уважать себя и думать о своей интеллектуальной мощи.

Гоша решил выследить Багая. Никто не знал, что тот делает ночью. А Гоша имел подозрение, что в это время тот ест. И был недалёк от истины, хотя представлял эту процедуру несколько иначе. Дождавшись Полнолуния и заранее выбрав место наблюдения, он отправился в свой разоблачительный поход.

Был морозец, на небе среди мелких тучек прыгала Луна и освещала белое поле озера и контуры Багиного жилища, не выказывающего никаких признаков жизни.

Гоша лежал на еловых ветках и вспоминал свою юность. Он любил самого себя в прошлом, где его чувства — чёрные и белые — были такими громадными, что временами он сам себе казался гигантом, способным с лёгкостью решать любые проблемы…

Он вздохнул, перебирая эти воспоминания, и ощутил, как вслед за вздохом холод пробрался под одежды.

«Может, действительно Багай питается солнечными лучами», — подумал он, но тут услышал близкий хруст снега и треск ветвей — кто-то явно шёл по лесу.

Гоша понял, что либо прозевал вылазку Багая, либо сообщники несут ему пищу. Он повернулся, ориентируясь на звук, и вдруг в метрах двадцати среди стволов деревьев увидел тёмную массу, движущуюся прямо к месту наблюдения.

Сучья трещали, с деревьев осыпался снег, и ещё ничего не успев разглядеть, поледеневший Гоша услышал храп и фырканье, жевание и чавканье. Казалось, какое-то крупное животное продвигается всё ближе и ближе. Ордовик понял, что срочно нужно бежать, и в то же время он наивно надеялся остаться незамеченным. Последнее перебороло первое, он прильнул к земле и нагнул голову. Но это движение не осталось без внимания. Животное замерло и явно насторожилось.

«Лось!» — догадался Ордовик, не смея поднять голову и убеждая себя, что ночной странник не станет с ним связываться.

Он лежал, уткнувшись щекой в снег, с закрытыми глазами, внимая каждому звуку. Он расслышал движение, какой-то шорох, но было непонятно — то ли зверь удаляется, то ли проходит рядом.

Гоша наконец вспомнил и быстро помолился:

«Господи, не оставь меня без своего внимания, избавь меня от этой напасти!», — и заодно пролепетал про себя «Отче наш».

Молитва увлекла его и, когда он снова прислушался, то ему ничего не показалось; он ободрился, медленно поднял голову и сразу же моментально понял, что над ним кто-то стоит.

Он резко перевернулся на спину и вскрикнул…

А дальше всё пронеслось, как на стремительной карусели:

Гоша увидел безобразную морду Багая, тот был в вислоухой шапке, но голова его была неописуемо огромна — с увеличенными и вытянутыми ноздрями и с массивной нечеловеческой челюстью — это была как бы гиперболизированная голова, наделённая широкими блестящими глазами; в них зловеще отражался лунный свет, но выражение их было печальным и серьёзным; взгляд Гоши скользнул вниз, взметнулся к небу, пронёсся по деревьям и вновь упёрся в небо — это Гоша уже бежал. Как в подобных случаях бывает, ему чудилась погоня, он ждал, что вот сейчас его собьют с ног и начнут топтать копытами…

Никто не знает, как долго он нёсся по лесу. Но, наконец, бессильный, упал — за ним никто не гнался.

Ужасное, перевернувшее Гошино нутро открытие жгло его так, что казалось, будто мозг внутри головы медленно плавится, и ему хотелось убедить себя, что он чего-то не разглядел или что-то перепутал, попал в очередной розыгрыш, но никоим образом не мог увидеть того, кого увидел: мифологическое и никогда не существовавшее существо — кентавра! Но одновременно — в сознании, как от фотовспышек, мелькали фрагменты увиденного: массивная грудь, лошадиные ноги, могучее тело, покрытое шерстью, и эти огромные влажные глаза, с таким выражением, будто в следующий момент должна была прозвучать какая-то фраза, по причине бегства так и не услышанная Гошей.

«Это было видение! Галлюцинация! То был лось, похожий на Багая!», — успокаивал он себя, вспоминая разговоры о следах вокруг монастыря.

Дрожащий, добрался он до своей кровати и упал, не раздеваясь, желая поскорее отключиться от разоблачительного путешествия.

Ночной лес ещё какое-то время помелькал в его сознании, но скоро спасительный мрак погасил эти вспышки, и глубокий безмерный сон освободил усталую душу от непосильных терзаний…

Наутро он встал и сразу почувствовал лютый голод.

Не умываясь, он быстрым шагом отправился в трапезную и, пропев вместе со всеми хвалу Господу, уничтожил бадейку каши да полбуханки хлеба, залил всё это крутым чаем, и только тогда разрешил себе вспомнить о происшествии.

Поразмыслив, он решил, что кентавр всё-таки был, как были те черти, что однажды явились ему в запойные времена. Но кентавр гораздо благороднее чертей, и Гоша проникся уважением к себе, подумав об особом, исключительном устройстве своего тела и мозга. Ибо если чертей видят не так уж редко, то наблюдать кентавров ещё не удавалось никому! Даже если это видение возникло в мозгу у Гоши — всё равно, считал он, такие явные зрительные образы могут посещать лишь исключительных натур.

Может быть, он вырос до особого состояния духа и способен теперь проникнуть в иные измерения?

С такими лестными мыслями он постоял на службе и вновь, взяв сумку, пошёл в трапезную. Сегодня он не дежурил на скотном дворе, и можно было всё делать не торопясь.

Гоша собрал котелки для отшельника, приятно приметив завистливые взгляды послушников и поварих, и двинулся в благотворительный поход, не забыв прихватить три бутылки водки, припрятанные в укромном местечке.

Он вошёл в лес и стал искать следы. Скоро он их обнаружил. Было не трудно догадаться, что какое-то копытное животное ходило и объедало молодые ветви кустарников и деревьев. Вокруг своей вчерашней лёжки он также нашёл следы. Снег был рыхлый, и нельзя было понять — лошадиные, коровьи или лосиные это следы. Тем более, что Гоша всё равно бы не определил разницы.

Он посмотрел в сторону шалаша и увидел обычного Багу. Тот сидел на стволе поваленной берёзы и чертил что-то на снегу виселицей.

— Привет тебе, привет! — закричал он издали оробевшему Гоше. — Ты опять со своими котелками? Тебя ещё терзает голод, и ты не хочешь раз и навсегда с ним покончить?

Гоша подошёл и детально рассматривал старца, стараясь уловить в нём какие-нибудь свидетельства, выказывающие реальность ночных перевоплощений.

Но отшельник, как не в чём ни бывало, говорил:

— Я, Альфа и Омега Тинюгала, вербовщик сказочных мечтаний и воплотитель бредовых идей, в десятый раз призываю тебя, несчастный Ордовик, покончить с собою. Представь, какая неизведанная тобою свобода откроется твоим глазам!

— Мой бог не любит самоубийц.

— Как же он их наказывает?

— Адом.

— Жестоко, — усмехнулся отшельник, — а мой бог тебе, может быть, подарит Зару или настоящий блистательный успех.

Пока он так говорил, Гоша поставил котелки на снег и уже без всяких стеснений принялся есть.

— Настоятель справлялся о тебе, спрашивал, не нуждаешься ли в чём?

Бага состроил недоумённое лицо.

— А за кого меня принимают?

— Кто за святого, кто за преступника, а некоторые болтают, что это прежний монастырский старец воскрес.

— А ты что думаешь?

— А я, — набрался дерзости Ордовик, — думаю, оборотень ты, тёмная сила, нехристианская.

И Гоша с удовольствием заглянул в глаза Баге.

— Правильно думаешь, собака, — спокойно ответил тот, — только никому не проболтайся.

— Что ты! Я тебе вон разговеться принёс, — и Гоша приоткрыл сумку. — Можешь зараз бутылку заглотить?

Бага так и сделал: вышиб пробочку и слил жидкость себе в горло. Но после этого он налил вторую бутылку Гоше в котелок.

— Давай, висельник, и ты.

— Я столько не осилю, — отпрянул Ордовик.

— А ты в два захода, — с неприятной ноткой в голосе посоветовал Багай.

Гоша посмотрел на виселицу, на квадрат, начерченный на снегу, и облегчённо вздохнул. Его вынуждали. Что и требовалось ему для очистки совести.

По правде, он давно хотел надраться до чёртиков, а то — всё как-то не допивал, и текли недели за неделями — без безобразий, без раздираний внутренностей и полусмертных похмелий. Раньше можно было упиться вдрызг и спровоцировать события, сделав очередную памятную зарубку в своей биографии. Пусть порой всё кончалось мордобоем, милицией или половым свинством, но зато жизнь хоть так походила на бурное течение, а не на унылое болото. В монастыре процветала культура пития, братия уважала винцо да крепкие чаи, но никогда не выходила за рамки, которые сегодня, наконец, представился случай перешагнуть. И он самоотверженно выпил свою порцию одним заходом, долго нюхал хлеб, дождался, когда из глубин живота пошло знакомое тепло, и взялся доедать кашу.

Наконец отложил в сторону ложку и сказал:

— Хорошо сидим! — и почувствовав прилив бесовского энтузиазма, не удержался: — Лось тут, говорят, бродит, ты-то не видел?

— Поехали ещё, — и Бага выпил пол-бутылки. — Какие здесь лоси, — ответил, обтирая рукавом губы, — здесь только я да моё воспоминание об Алле.

— Я сам видел следы! — закричал Ордовик.

— Лошади тут ходят, коровы, а если ты согласишься на моё предложение, то увидишь всё, что захочешь. Что ты хочешь?

— Всё сразу и немедленно!

— Ну тогда выпей ещё, — и Бага вылил остатки в котелок.

Гоше было уже достаточно. Желание побезобразничать усилило действие алкоголя, и Ордовик стал куражиться и припоминать удар виселицей.

— Ты агрессивный, а я нежный, — бормотал он, обнимая Багу.

Но того интересовало другое. Он всё расписывал красоты Тинюгала, восхвалял самоубийство и даже подводил Гошу к удобной ветке, предлагая примериться.

— Что-то ты темнишь, скажи — какая тебе корысть?

— Передашь привет Алле, чтобы она не тосковала.

— А давай-ка ты сам лезь на веточку и передавай привет. — И Гоша кокетничал: — Отстань от меня со своими женщинами! Я ими брезгую!

Бага тоже основательно опьянел, какая-то сокровенная идея заставляла его агитировать Ордовика наложить на себя руки, и оттого он наседал и наседал на него:

— Пойми, ты будешь первым из первых, ты откроешь новый путь! На кой тебе эта жизнь, если даже твой бог ушёл отсюда раньше времени! Чего ты здесь ещё не видел? Выбирай — сегодня или никогда!

— Я не достоин твоего Солнечного города, — лукавствовал Ордовик. — Я ничего не могу представить, дай мне сначала здесь стать хорошим, чтобы меня любили, ласкали, чтобы меня любил хоть один человек.

— Я люблю тебя! — хлопал его Бага. — Давай, в путь, в путь!

— Раскрой мне тайну, хитрец! — попросил Ордовик. — Скажи мне — кто ты, что думаешь, чего хочешь? Зачем тебе самоубийцы?

Что за вздор ты несёшь? Почему не видишь, что вокруг тебя ходят сильные красивые звери, а? Говори, отвечай! Что там у тебя в шалашике, а?

И он на четвереньках вполз в жилище отшельника.

Бага допил остатки водки, подождал, подобрал свою игрушку и подошёл к шалашику.

— Выходи, — устало проговорил он, — не нравится вешаться — утопись, я проделаю прорубь. Ну хочешь, я тебе помогу?

Молчание было ответом Баге.

Он посмотрел на закатывающееся Солнце, и его глаза наполнились багровой тоской. Так он мучился каждый вечер. Ни умереть, ни жить — в этом состоянии проходит день за днём, и пока он не воздаст жертву Тинюгалу, так и будет.

«Лучше бы он сжёг себя, — подумал Бага. — Запах его тела стал бы моей мольбой».

Слишком многое узнал этот ласковый Ордовик, чтобы не заплатить за такие знания.

— Он будет мой! — решительно сказал пьяный Бага.

И сладко-сладко улыбнулся, и тело его задвигалось, задёргалось, голова увеличилась втрое, губы и нос безобразно вытянулись, уши поднялись, а кисти рук сделались копытами. Дрожь пробежала по его могучему телу, одежды упали, и Бага не то рассмеялся, не то заржал и просунул свою голову в глубину шалашика.

Голый Ордовик сидел в «позе лотоса» и довольными пьяными глазами рассматривал Багу.

— Ты же меня хочешь, — заплетающимся языком прошептал он, — мой безумный и сильный кентавр!

Глаза Баги мучительно расширились, он замотал головой, бессильный что-нибудь возразить.

— В путь, в путь! — жадно шептал Ордовик, обвивая могучую шею и запуская дрожащие пальцы в густую шерсть, — согрей мою душу, я так замёрз, я так мал, ничтожен, я так одинок и хрупок!

И тогда несчастное древнее существо
вынесло белое тело Ордовика на снег
и среди этих холодных пространств
и голых деревьев,
под этим молчаливым небом
овладело им,
передавая ему
и самоей всеядной вселенской Пустоте
всю свою страсть и тоску,
всё своё
непередаваемое отчаяние!