Исповедь первокурсника

Автор: Taalos

В дверь стукнули, тихо, два раза. И дверь открылась. В комнату, застенчиво улыбаясь, вошла Лиля. Это было так неожиданно. Она смотрела пристально в мои глаза и улыбалась.

— Ты? — вскочил я с кровати, на которой лежал с книгой, — Ты?…

— Я. — Лиля оглядела комнату, остановившись у дверей в смущении.

— Но как? Проходи. Присядь… — я растерянно тоже оглядел свою комнату.

Лежавший в наушниках на соседней кровати Борис в недоумении уставился на меня.

— Ты чего это?

Я был до того ошарашен неожиданным приходом Лили, что не знал, что сказать.

— С кем ты разговаривал? У тебя опять крышу шибзануло? — Борис сидел, выпучив свои круглые глаза, и видно было, что его уже начинал разбирать смех.

— Лиля… знакомься. — Лиля продолжала улыбаться, стоя у двери.

Борис тоже посмотрел на дверь и дико расхохотался.

— Да у тебя чердак съехал…Ничего себе… Никого же нет.

Я растерянно и немного виновато посмотрел на Лилю, перевел взгляд на Бориса. Он хохотал во все горло, крутя пальцем у виска.

— Шибзанутый!.. Во-о… Сдохнешь со смеху…

Лиля быстро схватила книгу, брошенную мной на кровать, и ударила ею Бориса. Он захрипел и повалился, выпучив глаза, на пол. Я стоял ошеломленный, не в силах оторвать от него взгляд. На половичке под его головой появилось и стало быстро увеличиваться темное пятно.

— Ты… Ты… убила его, — сказал я, показывая на него пальцем. — Зачем?

— Кого? Кого? — Она подошла ко мне, улыбка ее стала немного обиженной. — Вечно у тебя так. Всегда ты занят, когда я прихожу. То — курсовая, то — реферат… — Она положила ладони мне на грудь, склонила на них голову. Я невольно обнял ее талию. Я боялся шелохнуться, уставившись на Бориса. Сквозь его скрюченное на полу тело уже проступал половичек с орнаментом индейцев инков.

— А твой сосед что? Уже уехал?

Я опять посмотрел на пол. Бориса уже не было.

— Уехал… Я теперь один. — Голова моя понемногу прояснялась. «Что это со мной? То ли не выспался…» — Хочешь соку? Я сейчас налью тебе. — Я поискал глазами стакан, моля Бога, чтоб он был чистым, не хотелось перед девушкой срамиться, бегать в кухню мыть, вытирать. «Да. Чист. Хорошо». Я налил из пакета сок и повернулся к Лиле, протягивая стакан.

Борька взял его и, пристально глядя мне в глаза, медленно выпил сок.

— Тебе, лунатик, лечиться надо. А за сок спасибо.

У нас с ним с самого нашего заселения в общежитие отношения не сложились. Не знаю почему, но жили мы уже почти полгода в состоянии взаимного раздражения и холодной войны.

— А где Лиля? — спросил я сипло, отводя глаза. Взгляд этого монстра меня пугал.

— Какая Лиля? Какая Лиля? — громкий его голос, словно эхо в тоннеле, прыгал по стенам нашей комнаты мячиком, постепенно утихая, — мяч выкатился в коридор.

Я боялся поднять глаза. Но вдруг стало тихо. Я огляделся. В комнате я стоял один. Я подошел к двери и потянул на себя. Она была заперта. Из замочной скважины торчал ключ. Я всегда запираюсь, когда бываю один в комнате. Я вздохнул с облегчением. Я все-таки один. А это так хорошо. Я люблю одиночество. Я подошел к кровати, взял в руки книгу и лег.

Поздняя осень. Осенний день был ясен и прозрачен. На светло-синем небе сияло желтое солнце. Жухлые листья были аккуратно сметены с тротуаров, но вокруг деревьев бульвара, листья лежали на желтеющей траве, создавая иллюзию далекого от цивилизации лесного уголка, и если не слышать шум проезжающих машин, не видеть людей, сидящих на скамейках, детей, неуклюже бегающих в своих теплых курточках и шапочках, то начинает казаться, что сейчас из-за дерева выглянет лось, или просеменит мимо с озабоченным видом лиса.

Я шел в институт по бульвару, и на душе моей было светло и радостно. Мир казался мне таким теплым и приветливым. По такому бы бульвару, в такой бы день, да с хорошей, красивой девушкой. С Лилей…

— Ты отключил свой мобильник? Я до тебя с утра не могу дозвониться.

От резкого ядовитого голоса по моему прекрасному солнечному миру побежали трещины. Передо мной стояла Лиля. Лицо ее было искажено гримасой отвращения, ненависти.

— Я тебе тысячу раз говорила и снова повторяю — не смей даже думать обо мне. — Ее указательный палец чертил в воздухе зигзаги. — Я ненавижу тебя! Тело мое полно отвращения к тебе, а душа полна ненависти. Ты — барсук. Тебе нужна нора, в которую ты бы хотел зарыться, укрыться, спрятаться. Тебе не нужны люди. Ты равнодушный и никчемный чурбан. Зачем ты вчера пропал? Ушел неожиданно, меня опозорил. — Она готова была заплакать, на глазах уже блестели слезы, но злость не давала ей расслабиться. — Я убью себя, вот увидишь. А виноват будешь ты, дубина, ты — кровопийца, маньяк, псих!

Она замолчала неожиданно, закрыла лицо ладонями и зарыдала.

— Подожди, не надо. Успокойся, Лилечка.

Как спасительная гавань в жестокий шторм на море, рядом оказалась пустая скамейка. Я обнял ее за талию и потянул к скамейке. Усадил. Она плакала навзрыд, решив, видимо, смыть этими слезами все боли, неудачи и обиды, накопившиеся в ее восемнадцатилетней душе с самого рождения и до этого дня рождения.

Лена, наша однокурсница, москвичка, вчера справляла свой день рождения, пригласила всю нашу группу. Еще за неделю до этого праздника уже ходили по студентам общественники, собирая деньги на подарок. По большому счету, если быть абсолютно искренним, я не знал об этом дне рождения, потому что с самой именинницей не успел нормально познакомиться. У ней был свой круг друзей, очень тесный и небольшой, который вращался везде сам по себе — и на занятиях, и на переменах, и уж, тем более, по праздникам. Вечно они над чем-то хихикали, о чем-то спорили, целовались между собой, обнимались. Москвичи, одним словом. В общежитии, за прожитые там полгода, я видел ее всего лишь раз, и то с преподшей, пришедшей по каким-то своим преподавательским делам. Вот и все наше знакомство. Да я и не стремился особо сблизиться с ней. Впрочем, конечно, и в общежитии были свои дружеские круги, которые сидели по комнатам, густо дымили сигаретами, пили пиво, водку, и болтали о чем ни попадя. Я и в эти-то круги не был вхож. Так. Ходил сам по себе… одиноким волком или принцем… словом, беседовал только со спокойным стариком Иммануилом Кантом о чистом разуме, или с лихим усачем Фридрихом Ницше о Заратустре. С ними мне было спокойней и приятней. Это очень вежливые и культурные люди, и, что самое ценное, они каким-то чудом всегда умели угадать мое настроение, и никогда не лезли ко мне с ненужными просьбами, вопросами или предложениями. Они всегда спокойно смотрели мне прямо в глаза и читали в них все о том, что творится в моей сумрачной душе. А когда мы беседовали, они умели так красиво, спокойно, не всегда понятно, и поэтому неторопливо, но очень приятно, говорить о вещах, о которых я, может быть, как-то, какими-то отдаленными окраинами души догадывался, чувствовал, но не мог их сформулировать для себя. И когда они видели это, видели, что мысль, ими высказанная, уже давно зрела в моей душе, но не могла оформиться, они ласково и тепло улыбались, снисходительно кивали головами и задумчиво и удовлетворенно вздыхали. И от того, что им было так приятно говорить со мной, мне делалось на душе так легко и радостно, что я прилипал к ним всем сердцем.

С Лилей нас свел какой-то рок. Она сидела на лекции, на которую я как всегда опоздал, и я приземлился рядом. В тот осенний по календарю день выпал первый снег. Обильный и пушистый. А она была в какой-то военной фуражке с черным лакированным козырьком. Обычно я ни с кем и никогда не заговаривал первым, по природе-то я человек замкнутый, с ударением на первом слоге. А тут не знаю, что на меня нашло.

— Этот козырек вам нужен, чтоб снег в глаза не попал?

Что за глупая шутка, ей богу! А она — вот девушек никогда не поймешь! — вдруг звонко расхохоталась, надвинула козырек на самые глаза и пробубнила, именно намеренно, смешно пробубнила:

— С ходу, с лету — пить нам водку.

От неожиданности я тоже рассмеялся, громко и радостно. Помню даже, как смутился я потом, и как все сидящие в аудитории стали на нас оглядываться. А ей что? Ей хоть бы хны… Так мы и познакомились с Лилей.

А что до дня рождения Лены, то, как я уже говорил, я не был в списке приглашенных, хотя видел всё и знал о надвигающемся событии. Меня туда пригласила Лиля. Она, как коренная москвичка, была в курсе всех московских событий. «Пойдем», — сказала она мне просто, и я тоже просто ответил: «Пойдем».

Дом, в котором жила Лена, был в Малом Козихинском переулке, недалеко от Патриарших, в самом центре Москвы. Серое старое каменное здание с аркой во двор. Снег, лежащий на земле, оттенял темные стены дома, украшенного теплыми желтыми окнами. Горели фонари, освещая снег и одиночные редкие машины, и небо было уже темное. Из-под арки дома на свет фонаря навстречу нам вышли двое. Шаг у них был твердый, спины они держали прямо — видна военная выучка. На бедре у каждого брякала деревянная кобура нагана, из которых торчали ручки пистолетов. На кожаных полупальто мелькали блики уличных фонарей. На груди у каждого горели ярко алые революционные банты. «Ну и маскарад устроили, — хмыкнул я Лиле в ухо. — Широко же Леночка празднует свою днюху».

Лиля посмотрела на меня с удивлением, но промолчала.

Мимо нас пробежал человек в дорогой тяжелой шубе. Мы встретились на мгновенье глазами, и я узнал его. Это был поручик Валуев. Он бежал по заснеженному переулку, распахнутая шуба мешала ему, но он бежал, бежал. Сзади раздались выстрелы. Он упал на колено, попытался подняться, но следующая пуля ударила его между лопаток, и он со всего маху упал лицом в снег. Ах, поручик Валуев, поручик Валуев… Сын миллионщика и любимец женщин. Что привело тебя сюда, и где то, закрытое тяжелыми кремовыми шторами, окно, за которым сидит она, глядя пристально на пляшущий язычок свечи и протягивая к нему свои тонкие прозрачные пальцы? Малый Козихинский покачнулся, дома повалились на тебя, и все лицо облепил мокрый снег.

— Только прошу тебя, не сиди сиднем в углу. Поговори, пообщайся. — Лиля стояла передо мной, поправляя мне галстук, сияя радостными глазами. Мы уже стояли в полутемной прихожей. Из ярко освещенных комнат доносились веселые голоса, звенела музыка, и плыл запах духов и жареного мяса.

— Do you understand me?

— Yes.

Мы вошли в праздничный зал. Длинный стол был заставлен салатами и бутылками. После бурных приветствий и радостных поцелуев нас с Лилей рассадили по местам. Передо мной оказались салаты, бокал с шампанским и стопка водки.

За столом сидело человек пятнадцать и, к моему удивлению, из нашей группы было только трое, с остальными я не был знаком. Стас, высокий, очень красивый белокурый парень, как выяснилось потом бывший одноклассник Лены, громче всех произносил тосты и бегал, разливал спиртное по бокалам и стопкам.

— Я только пиво, только пиво, — бубнил мой сосед справа, видно уже успевший здорово нагрузиться другими напитками. Но пива ему не дал никто, все были заняты своими разговорами, и он принялся рассуждать о пользе пива для организма.

— А я водку, — ответил я на его длинную тираду о его любви к пиву и жахнул стопку, налил еще и опять жахнул.

— Ну ты могёшь, могёшь, — одобрительно он стал хлопать меня по плечу. Фраза эта показалась мне знакомой.

Лиля сидела напротив и о чем-то шепталась со Стасом, то и дело хихикая и махая кистями рук.

Сидящая слева от меня полная симпатичная брюнетка весь вечер молчала, угрюмо поглядывая по сторонам. Наконец ей, видимо, это надоело, она отрыгнула громко и поднялась, тяжело опираясь на мое плечо.

— Вся эта дребедень… Дребедень. — Она заглянула мне в лицо и сказала, — Пойдем, выйдем на воздух. Здесь так душно.

Я поднялся и, дав ей опереться на свою руку, двинул к выходу.

— Да что ты, мама мия, дай мне потанцевать! — крикнул кто-то, и все разразились заразительным хохотом. Оглянувшись, я увидел, что все уже на ногах, перетаскивают стол в угол комнаты. Громко загремела музыка. Дверь за нами захлопнулась.

— Тебя как звать? — Толстушка закинула свои руки мне на плечи и прижалась ко мне всем телом, уткнувшись лицом в грудь.

— Альфред Долгоруков, — ответил я.

— Долгоруков? Где же твои долгие руки? Почему не хапаешь меня за жопу? Знаешь, какие у меня ягодицы? Ягодки. Настоящие ягодки. — Она еще плотнее прижалась ко мне и задвигала бедрами, тазом.

— Послушай, ведь сегодня день рождения Лены. А ты ей кто? Одноклассница?

— Я? Никакая не одноклассница. Я старше ее на два года. Совсем старуха. Вот моя квартира. — Она махнула полной белой рукой на противоположную дверь. — Хочешь? Хочешь меня? Пойдем. Я тебе открою свои дверцы. Сначала дверь вот эту, а потом дверцы, вот эти, — она со смехом хлопнула себя по паху и потянула меня к своей двери. — Пойдем, лапочка, пойдем, мой зайчик, покувыркаемся.

— А родители? — Мне совсем не хотелось идти с ней кувыркаться, и вообще ничего не хотелось. Мне всё казалось, что Лиля сейчас уже, наверное, целуется с долговязым Стасом.

— А к черту этих родителей. Уехали они в Швейцарию. Маму швейцары трахают, а папа швейцаров трахает.

— Подожди. — Несмотря на холод на лестничной площадке, от её объятий я даже вспотел. — Я совсем забыл. Ты понимаешь, я ведь должен был позвонить в одно место, меня ждут, — я попытался освободиться от ее объятий.

— От меня и позвонишь, — не отпускала она меня.

— Нет. Подожди меня пять минут. Я сейчас. — Я распахнул дверь. Свет был везде выключен. Гремела музыка. Я нащупал свое пальто на вешалке, накинул его на плечи и сбежал вниз по лестнице.

— А ты придешь? Мне ждать? — гремел сверху обиженный женский голос.

— Ждать. Жди меня и я вернусь, — я выскочил на улицу, не попадая руками в рукава пальто. Дрожащими пальцами застегивая пуговицы, я торопливо, трусливо уходил, почти бежал от подъезда. — Только очень жди.

Ночь своей прохладой освежила и успокоила меня. Вокруг было тихо. Изредка появлялся торопливый прохожий и тут же исчезал, иногда проезжали машины.

За что я люблю эту часть города — за ее тишину, за старые дома и пустые ночные тротуары. Я шел не спеша, любуясь красотой ночной Москвы. «Черный вечер, белый снег…» Как всё это мило и дружелюбно…

Сколько же сейчас времени? Я вспомнил о своих часах и посмотрел. Был час ночи. Что же это я? Как странно. Мне казалось, что я сидел за столом минут пятнадцать, не больше. Но ведь приглашали нас к восьми. И тут я почувствовал к себе отвращенье. Сидеть пять часов за столом и даже не заметить этого! Я показался себе жалким, ничтожным, больным, молчаливым. Господи, зачем я только согласился идти туда! В незнакомую мне кампанию, в необитаемую среду. А Лиля! Лиля! Как она меня предала, бросила меня одного. Во мне проснулась черная, мрачная злость на нее. Кажется, я выпил не две стопки, а гораздо больше. В голове у меня гудело. Черные тучи носились внутри моего черепа, завихряясь и рождая молнии. О, Господи, добраться бы до общежития. Город перестал быть милым и дружелюбным. Откуда-то взялся холод, почти мороз, который пролазил в рукава моего тонкого пальто, дышать стало трудно.

На дороге стояло пустое такси. Идти до метро или… Я пошел к такси. Водитель, пожилой усатый мужчина, обернулся ко мне и кивнул. Он был согласен и на мои деньги и на мой адрес. На всё согласен. Я сел. Мы поехали.

— От такого мороза, бывает, и чугун трескается. Не холодно ли Пушкину по ночам?

Водитель оглянулся, но ничего не ответил.

— Холодно. Ему по ночам очень холодно. А никому нет до него дела. Никому.

Водитель повел нетерпеливо плечами, но опять промолчал. Только скорость прибавил.

«Что же это я? — думал я, глядя на мелькающие за окном, освещенные фонарями, дома. — Пристал к человеку с глупостями. Ведь это не глупости даже, это бред. Бред сумасшедшего. Бред умалишенного…» Такси резко затормозило. Мы были возле общежития. Отдав деньги, я начал медленно вылазить из машины.

— А Гоголю по твоему тепло? — вдруг прокричал он перед тем как я захлопнул дверь. — Гоголь-то не мерзнет по ночам? Не мерзнет? Не мерзнет? — он газанул и, вырвав из моих рук дверцу машины, умчался прочь. Где-то вдали, провизжав тормозами на повороте, он исчез.

— Гоголь… Гоголь не мерзнет по ночам, — растерянно повторил я, не в силах оторвать взгляд от пустынной улицы. — Гоголь…

Вся моя жизнь сплошной сумбур и неразбериха. Никакой логики, никакого порядка. Сплошная пустыня Гоби. Нет. Ведь и в пустыне есть своя логика, у меня же ее нет. Странно. Как бы мне хотелось очутиться сейчас в маленьком сельском домике. На краю леса, у небольшой тихой речки, полной рыбы, в комнате с хорошим компьютером на массивном дубовом столе. Ночью я сижу, пишу. Входит Лиля в белой длинной до пят, ночнушке с подносом.

— Ты не устал, мой милый? — Она целует меня. — Я тебе кофе принесла.

— Спасибо, милая. — Я беру чашечку с черным ароматным кофе. — Вот, пишу роман о замечательных людях. И всё у них хорошо. И жизнь, и любовь.

— Это как в жизни? Как у нас?

— Да, как у нас.

Лиля сидела и плакала на скамейке и никак не могла успокоиться.

— Зачем ты ушел? Зачем?

— Ну, там, знаешь… тебе, ведь, было и так хорошо? Со Стасом.

— Со Стасом? Ах, со Стасом. Мерзкий ублюдок.

— Кто? Надеюсь — он?

— Нет, ты. Какая низкая ничтожная душа! — Она огляделась вокруг, словно ее обступали внимательные слушатели, а она произносила какую-то речь. — Как можно до того опуститься, так опошлиться! И этого человека я еще люблю! За что мне, о Господи, такое наказание?

— Нет, это уже слишком, — ее громкий крик смущал и нервировал меня. — Разве ты уверена в своей любви? Разве ты любишь меня, такого ничтожного?

— Да. И поэтому я тебя ненавижу. Не хочу видеть тебя больше. — Она резко встала и пошла не оглядываясь.

— Разве это любовь? Разве это правда? Ведь это даже не похоже на правду. — Я шел с ней рядом и держал ее за локоть. Она молчала, но прижала мою руку локотком к себе, и от этого стало так на душе хорошо. Да. Это правда. Она меня любит.

— Поедем ко мне или к тебе?

— Да. Ко мне нельзя. Там этот Борис.

— Тогда ко мне. Сейчас дома никого, родители на работе. — Она весело рассмеялась, мило глядя на меня. — Ты, как мужчина, купил бы хоть шампанского.

— Нет. Шампанское только в книгах покупают. А водку пить я не хочу. Да и денег нет.

— У-у… Мужчина без денег — мужчина бездельник.

— Денег нету — читай газету.

— Не газету читай, а бабу трахай, трахай, трахай, пока не натрахаешься. Это уже был не ее голос. Не она. Это говорил сосед в трамвае, качаясь в такт скрипу трамвая. Лохматые волосы, опухшие глаза, грязная одежда. Бомж, наверно.

— Ты студент, что ль? — он посмотрел на меня внимательно, склонив голову, свесив набок длинные нечесаные волосы.

— Студент.

— Степуху получаешь?

— Да.

— Дай на бутылку. Или, хотя бы, на розлив, на сто грамм.

— На, — я выгреб всё, что было в кармане и протянул ему. Первое правило американцев: «Отдавайте деньги сразу, как только потребуют на улице. Иначе будет хуже».

— Во, — бомж обрадовано сгреб деньги, запихал поглубже в карман. — Только бы не потерять теперь. Я часто теряю деньги. Не знаю — почему. Теряю — и всё.

— Будьте осторожнее. — Трамвай остановился на моей остановке. — До свидания

— Пока, пока, студентик. Приезжий, что ль?

— Приезжий. — Я вышел. Трамвай, скрежеща и громыхая, уехал.

Мне трудно было представить, — что б мы делали с Лилей в ее квартире. И какая она у нее, квартира. Нет, поплакав и обругав меня, она ушла. Я не пошел за ней вслед, а сидел, как приклеенный, на скамейке и смотрел на ее удаляющуюся фигурку. Какая она, все-таки, красивая девушка. А, может, и не ругались мы с ней. Даже, может, вообще не разговаривали. Кто это сейчас поймет?

Есть у меня непонятное для меня самого качество. Оно у меня с детства и иногда приносит мне много неприятностей, хотя иногда открывает мне такие красивые миры. Это моя болезненная склонность к фантазиям. Было время, когда я даже боялся, что это связано с шизофренией, прочел об этой болезни много, и много чего нашел общего с собой. И даже тайком от родителей пошел однажды к врачу-психоневрологу. Врачом оказалась пожилая и очень красивая женщина. Она молча выслушала мою исповедь, постукала чем-то по коленке и посоветовала мне пить побольше молока и побольше спать. И всё. «Никаких болезней у вас, молодой человек, нет. А все ваши «недомогания» пройдут вместе с вашей юностью». И я ушел домой спокойным. Но самое странное во всём этом то, что я иногда и не вижу — где кончается реальность, и где начинаются мои фантазии. За это получил много от своих злобных одноклассников… И без первой любви остался… Не хочу вспоминать.

Альберт Мартинович, преподаватель по зарубежной литературе, а точнее — по французской, носил длинные волосы, ходил всегда в одном свитере, и во время занятий часто доставал из своего старого кожаного портфеля никелированную блестящую фляжку, к которой прилагался время от времени губами и пояснял нам, что это абсент, его любимый напиток. Мне он всегда нравился своей естественностью, простотой и огромным знанием литературы, о которой говорил.

Он много лет прожил в Париже, учился или даже преподавал в Сорбонне и очень любил Францию и французских поэтов — Поля Верлена, Шарля Бодлера и других. После его лекций я брал в библиотеке переводы, читал их, но глубины их поэзии так и не понял. Всё-таки — переводы. Он и сам говорил: «Нельзя перевести поэзию на другой язык. Если, конечно, это настоящая поэзия». Французского я не знал. А Лиля знала. Брала у него иногда сборники стихов в оригинале. И однажды даже, когда мы сидели с ней в стеклянной кафешке возле института и пили кофе по-турецки, она читала мне некоторые из стихов, чтоб я смог уловить мелодию языка, мелодию поэзии. И я уловил. И понял, до чего у французов язык красивый. И от этого Лиля казалась мне еще красивее, еще прекрасней.

Не знаю почему, может, от того, что она считала, что мы друзья, или это была просто «свобода ее воли», как она однажды заявила, хотя Шопенгауэра она в жизни не читала, словом, однажды, сидя в той же «стекляшке» и потягивая кофе, она мне вдруг рассказала о своей неразделенной любви к Альберту Мартиновичу. Это было для меня нечто среднее между взлетом и падением. Падением — потому что любовь была не ко мне, а я тогда уже любил, и взлетом — что она, всё же, делилась своими сердечными тайнами со мной, а не с кем-то другим. Это значило, что я ей близок, очень близок. И от этого душа моя взлетала в небо. И я внимательно слушал ее и понимающе кивал, вздыхал и с сочувствием успокаивал, хлопая её по лежащим на столе тонким пальцам, и говорил, что, может быть, всё не так плохо, как ей кажется, и Альберт Мартинович принимает чувство долга перед своей семьей за любовь, а любовь к ней, своей студентке, за самодурство тирана-преподавателя, и вскоре всё прояснится, и любовь победит всё. «Ведь может так быть, может?» — спрашивал я ее, глядя в ее бездонные черные глаза и холодея при мысли, что это может быть именно так на самом деле, и что она поймет это и согласится с этим. Но она лишь удрученно кивала, утирала платком сопли и слезы и глядела пристально на свою чашку с кофе: «Может или не может быть — не знаю. Скорее — не может».

Нет. И тут в душе моей проснулась неистовая страсть к Лиле. Я вдруг почувствовал к ней такую жгучую любовь, что мне захотелось помочь ей, сделать что-нибудь для нее, сделать ее счастливой. «Что ж, — завертелся ураган в моей голове. — Раз ты его любишь настолько сильно, что плачешь не переставая, то я… я помогу тебе в твоей любви. Я расскажу ему всё о твоей любви, я выступлю посредником, я расскажу ему о всех твоих страданиях, и если даже сердце у него из камня, я растоплю его своим рассказом, я заставлю его полюбить тебя, заставлю сделать тебя счастливой».

Я вскочил и молча, не прощаясь, ушел. Лиля сквозь слезы, с удивлением смотрела мне вслед.

«Да, да, — думал я решительно. — Да. Я сделаю это»

На следующий же день я принялся выслеживать Альберта Мартиновича, искать уединения с ним. Но в институте это было невозможно. Беспокойные студенты носились взад и вперед мимо нас, появлялись в самые неожиданные моменты и приставали к нему с какими-то просьбами или вопросами. «Ну, что ж, — решил я. — Надо узнать, где он живет, и поговорить с ним либо по дороге домой, или же — явиться к нему в квартиру, дождаться ухода жены в другую комнату и выложить ему всё о Лиле и о ее великой любви». Я даже представлял себе, с чего я начну говорить: «Уважаемый Альберт Мартинович. Я испытываю к вам искреннее уважение, но ваша студентка — Лиля Персикова, настолько в вас влюблена, что слов нет, чтобы описать все ее муки от этой любви…Будьте к ней… к ней…» Я морщился словно от зубной боли: «Что за чепуха всё это! Что за бред!» Как трудно иногда описать словами, сформулировать ясное светлое видение или сильное чувство, которое возникает в груди. Слова, любые слова, даже самые умные, создают рамку, и такую тесную, и такую неуклюжую рамку, в которую вмещается лишь половина, даже просто часть прекрасного чувства, и то, что вместилось — остается, остальное же исчезает навсегда. И только смутное воспоминание, живущее еще долго в душе, вдруг начинает тосковать по тому ясному видению, что жило когда-то.

Я всё же выследил его от института до дома. Он шел быстро, склонив голову вперед, словно убегая от кого-то. Я бежал за ним. «А не подойти ли мне к нему сейчас, на улице» — носилось у меня в голове, но он шел без остановки, и я не мог набраться решимости догнать его. Ну, что ж, я узнал, в каком доме он живет, и это уже было кое-что. По вечерам я приходил к его подъезду и слонялся взад-вперед поблизости, ожидая, что, может быть, он неожиданно выйдет погулять, и мы с ним встретимся. Но большей частью он сидел дома или же уезжал и приезжал на такси, которое подъезжало к самому его подъезду, и он всегда выскакивал из машины как угорелый и скрывался за дверью.

Но однажды, всё же, мне повезло. Он вышел из подъезда с очень красивой женщиной, наверное, женой, и они пошли неторопливо по тротуару, о чем-то переговариваясь и посмеиваясь и не обращая внимания на такси. Я пошел следом за ними. Они дошли до небольшого, но уютного кафе и зашли в него. Стена кафе была стеклянной, и было видно всё, что творилось внутри. Я стоял, притворяясь, что поджидаю кого-то, поглядывая, для виду, часто на часы и украдкой наблюдая за ними.

Зал был ярко освещен, не все столы были заняты, словом, мне было их хорошо видно.

Они говорили о чем-то серьезном, от смеха и легких шуток, которыми они обменивались по дороге сюда, не осталось и следа. Он сидел, угрюмо уставясь в сторону, а она, расплескивая руки и кривя в раздражении свои ярко накрашенные губы, что-то ему беспрестанно говорила. О чем они там так долго толковали? Семейная ссора? Мне все время хотелось уйти, — ведь мне нет дела до его семейных проблем, да и стоять на морозе в девять вечера не очень уютно. Но меня удерживало чувство долга. Я должен был… должен был поговорить с ним. Расставить все точки над и. Рассказать ему о Лиле, о любви, о себе, обо всем, что так мучило меня все эти последние дни. Мне казалось, что он должен все понять, все понять и помочь всем нам — и Лиле, и мне, и себе.

Что-то у них там произошло. Он медленно повернул к ней лицо и что-то сказал. В ответ она замерла на мгновенье и вдруг плеснула ему в лицо содержимым бокала стоящим перед ней. Затем она быстро вскочила и побежала к выходу. Она выскочила на улицу, остановила такси и уехала, что-то прокричав водителю. Я медленно повернулся и посмотрел на Альберта Мартиновича. Он продолжал сидеть, как сидел. «Что ж, — подумал я решительно. — Семейные проблемы — это его проблемы. Пора мне выступить на сцену». Я направился ко входу в кафе. Альберт Мартинович сидел, откинувшись на спинку стула, и с наслаждением курил сигарету. Я сел напротив, на то место, где сидела пять минут назад его жена. Он посмотрел на меня спокойно и ухмыльнулся!

— Что, мой милый друг, замерз на улице?

— Да, что-то похолодало.

— Особенно для тех, кто стоит целый час на одном месте и смотрит через стекло на теплый зал.

Он улыбнулся и выпил рюмку водки.

— Будешь? — Он показал глазами на водку. — Ну, как хочешь. — Он налил себе еще и выпил.

— И что же ты такого хотел мне сказать, что так долго ходишь за мной как шпик?

— А вы заметили? — Я немного растерялся.

Он весело рассмеялся.

— Милый мой друг, тебя трудно не заметить. Какие-нибудь проблемы в институте?

— Нет, что вы. — Я лихорадочно соображал, с чего бы начать свой разговор.

— Должен сказать тебе, милый мой друг, я к гомосексуализму не имею никакого отношения.

Меня как током ударило.

— Нет, что вы, Альберт Мартинович…

— Тогда что же тебя так толкает ко мне? Если не любовь, то что?

— Э-э…Вы угадали, Альберт Мартинович, любовь…

Он вздрогнул и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Нет-нет… не то, что вы подумали…Не моя любовь. Я хотел бы поговорить с вами о Лиле Персиковой.

— Это такая маленькая черноглазая девушка? Студентка?

— Да, студентка.

— И что с Лилей? — Он посмотрел на меня многозначительно.

— Да, она влюблена. Она влюблена серьезно. Она влюблена в вас, Альберт Мартинович.

Он с удивлением охнул.

— Я для того столько дней выслеживал вас… Я хотел поговорить с вами о ней… она прекрасная девушка, прекрасная…

— И что?

— Я же сказал вам. Она вас любит.

— А ты любишь ее? Известная проблема. Очень литературно.

— Я ее… ей… друг, — я растерялся от его проницательности.

— Друг? — Он закурил новую сигарету и откинулся к спинке стула, не сводя с меня внимательных, изучающих глаз.

— Знаешь что, друг, я расскажу тебе одну историю. — Он налил и быстро выпил еще рюмку водки. — Был у меня друг, очень близкий друг, со школьной скамьи… — Он замолчал, задумался. — Ну, так — друг. Я остался как-то у него ночевать. Я был холост, а он был уже женат, женат давно, имел одиннадцатилетнюю дочь… В ту ночь я был очень пьян, ехать не хотелось и я решил у него переночевать. Дочь его спала в отдельной комнате. А меня — от водки, наверное, — мучила бессонница. Я прошел в ее комнату, включил свет. Она не спала. Сидела на кровати, обхватив руками колени, и смотрела на меня большими черными глазами. Есть в этих маленьких девочках с большими глазами что-то сексуальное, возбуждающее. Я сказал ей: «Снимай ночнушку». Она сняла свою ночную рубашку, продолжая молча на меня смотреть. Я подошел к ней, содрал с нее трусики и лег в ее постель. Она не произнесла ни слова… только тихо скулила… Ее звали Лилей.

— Лилей, — выдохнул я, чувствуя нарастающую в душе черную тучу.

— Да, Лилей. А отца звали — Роберт Персиков. — Он склонился над столом и пьяно уставился в свою рюмку.

— Роберт Персиков — повторил он. Меня начало трясти. Я уже ничего не видел вокруг, мир заволокло разноцветными пятнами. Вдруг в мое сознание вплыла вилка, лежащая мирно на салфетке. Я взял эту вилку и крепко ее сжал. В следующее мгновенье я увидел одутловатое лицо Альберта Мартиновича, из его округлившегося рта вывалился синий язык и вылезающие из орбит круглые глаза пялились на меня. Из-под его подбородка торчала странная блестящая штуковина. Он порывался схватить ее руками, но пальцы почему-то не могли до нее дотянуться. Я посмотрел на свои руки. Правая была в крови. Кровью был забрызган весь стол. И только тогда я понял: у него из горла торчала вилка, которую я всадил в него. Все кафе замерло в оцепенении. Даже музыка перестала играть. Лишь за стеклянной стеной проносились машины с зажженными фарами, и шел снег. Я бросился к выходу. Последнее что у меня пронеслось в голове было «Получи, проклятый педофил»…

Я сидел на скамейке возле какого-то дома и трясся от холода. Что это? Где я? Я посмотрел на свои руки, они были чистые. На мне было мое серое тонкое пальто, которое, как я помню, снимал в кафе. Значит — я успел его забрать. И вдруг, словно молния осветило мне мозги — Лиля! Я вытащил мобилу и набрал ее номер.

— Слушаю.

— Лиля?

— Да. А что ты так поздно звонишь?

— Как зовут твоего папу? Роберт?

— Роберт? Нет. Георгий, а что?

— Георгий? Это точно?

— Да точно? Колес наглотался? Или напился, что ли?

— Это правда, Георгий, правда? — Безумная волна радости захлестнула меня всего.

— Правда. Иди проспись, дурак, завтра поговорим. — Она повесила трубку.

Я был вне себя от счастья: Георгий! Какое счастье, что ее папу зовут Георгий, а не Роберт. Какое это счастье! Больше я уже ни о чем думать не мог. И даже засыпая в своей кровати, я думал: «Какое счастье, что ее папу зовут Георгий. Как это хорошо».

На следующее утро я встретил Альберта Мартиновича в коридоре института. Как обычно он даже не посмотрел на меня, а торопливо пробежал мимо. В тот день я с огромным удовольствием слушал его лекцию о поэзии Гийома Апполинера и с симпатией смотрел на то, как он отхлебывает из своей никелированной фляжки свой любимый абсент, и отпускает при этом остроумные шуточки.

Заснеженные улицы вечерней Москвы всегда наводят на странные мысли. Черный асфальт проезжих дорог и белые тротуары, на которых изредка появляются черные силуэты прохожих в застегнутых пальто, спешащих к теплым семейным очагам. Каменные дома с желтыми окнами, пушистый снег на карнизах, увенчанные снежной бахромой черные чугунные ворота. Я шел по белому скрипящему тротуару, и душа моя клубами дыма подступала к глазам. Я шел и смотрел на дома, улицы, прохожих. Была уже полночь. В чем смысл моего существования? В чем смысл моей жизни? Человек рождается для чего-то, должно же быть какое-то дело, для которого он предназначен. Для чего предназначен я? А может всё так, как слепому случаю угодно? Безграничная масса людей, нагромождение домов, и я, как странное насекомое, в сердце этого людского муравейника, как пришелец из космоса. Ни с кем не знакомый, никому не нужный, — часть бессознательного в психике человечества. Идти в общежитие не хотелось, уезжать домой к вечным маминым жалобам на жизнь тоже не хотелось, в гости идти было не к кому, и я шел и шел по заснеженной Москве, красота которой успокаивала меня и отвлекала от тяжелых мыслей.

— Слушай паренек. Ты не меня ли ищешь? — Передо мной, прислонясь плечом к каменной стене дома, стояла женщина. Она потянуто улыбалась и играла бровями. Узкая и длинная ладонь ее, белой бабочкой порхала на черном фоне пальто, подманивал меня к себе. Я подошел.

— Так, так. — Она изучающе меня осмотрела. — Что ж, пойдет. Из дому, что ли, выгнали? Или сбежал?

— Я так… Гуляю…

— А-ах, гуляешь. Я тоже, вот, гуляю, — она рассмеялась. Она была не очень молода, точнее, совсем не молода. Мешки под глазами и глубокие морщины у рта делали ее лицо усталым, больным. Но синие глаза светились ласково и весело.

— Может, вместе погуляем? У меня тут рядом комнатка есть, если только тебе есть чем заплатить. — Она поправила съехавшуюся немного набок пушистую меховую шапку и вопросительно на меня уставилась.

— Сегодня я получил стипендию… — растерянно ответил я, не совсем понимая, чего она хочет.

— Ага, — она обрадовано широко улыбнулась и взяла меня под руку. — Стипендию, значит, получил? Теперь надо ее потратить, что с ней еще делать, а? — она весело расхохоталась. — А я, как дура, сижу одна и одна. Ни денег ни копейки, ни выпить — ни грамма. Тебя сам Бог ко мне привел. Я как чувствовала, дай, думаю, выйду на улицу, вдруг что найду. И нашла. — Она похлопала меня ладошкой по плечу. — Нашла родного, нашла…

Мы шли по улице, и я почувствовал, что мне тоже стало с ней как-то легко и весело. Угрюмое одиночество отошло прочь.

— Вот здесь. Ты постой, дай-ка денег, я пойду бутылочку возьму, колбаски, хлеб — и потом ко мне, ко мне. Посмотришь, как Катька живет, посмотришь.

Деньги у меня были в одной куче, и я всё отдал, неудобно было при ней отсчитывать, да и сколько ей потребуется на покупки, я не знал. Она, не глядя, взяла всё и убежала к светящемуся в темном переулке магазинчику. Я стоя, курил, что было еще делать? Она подбежала ко мне, прижимая к груди белый большой пакет, туго набитый чем-то.

— Пойдем, зайчик мой, пойдем. Здесь рядом, недалеко. Она взяла меня под руку и повела в соседний переулок. В подъезде было темно, пахло мочой.

— Лифт не работает. Пёхом, зайчик мой, пёхом — весело покрикивала она, поднимаясь по лестнице. Я шел за ней, стараясь не отставать. В темноте щелкнул дверной замок, открылась дверь, ярко вспыхнул свет. Мы стояли в прихожей. Старые тапки и туфли валялись под ногами, на вешалке висела чья-то засаленная балоневая куртка.

— Пойдем в кухню, там посидим для начала.

На газовой плите и в раковине громоздилась грязная посуда, стол был завален объедками, окурками, пустыми стаканами и грязными тарелками. Заметив мое недоумение, она быстро положила пакет на стул и принялась лихорадочно прибирать, приговаривая:

— Я сейчас, сейчас. Мигом… да сядь же, что стоишь столбом! — Я сел на табурет у стены, откинул голову к стене, и закрыл глаза. При свете, в халате она оказалась еще более некрасивой и старше, чем выглядела на улице.

— Ну, ты чё, спать сюда пришел? Давай по первой.

Я открыл глаза. Передо мной стояла полная рюмка. Она торопливо нарезала колбаску, хлеб.

— Ну всё, давай,  — она быстро проглотила водку и налила опять. — А ты что? — Она кивнула на мою рюмку. — Подогрейся, замерз, небось, на улице. — Я выпил, она тоже, не сводя с меня глаз.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала она, расслабившись, лениво поправляя волосы на виске. — Ну вот. Теперь и поговорить можно. Ты закусывай, закусывай. — Я съел ломтик колбасы.

— Разливай, чего сидишь как в гостях, — Она хмыкнула и полезла в свой пакет. — Тут и консервы есть. На, открой, открывашка там. Я разлил водку и открыл пару банок консервов. Мы выпили еще.

— Давайте, может быть, познакомимся.

— Давайте, давайте. — она насмешливо сощурилась. — Катька, Екатерина Семеновна. А ты? Да ты студент, что ли? Или, может, школьник? Она настороженно уставилась на меня.

— Студент.

— А-а, — она удовлетворенно откинулась назад, ласково на меня глядя. — То-то, студент. Это хорошо. Со школьниками я так не сижу. Хотя школьники сейчас пошли, — она махнула рукой, недовольно поморщившись. — Беда, а не школьники, похуже своих родителей, наверно. — На душе у меня было спокойно, я молча сидел и смотрел, как она уничтожает колбасу с хлебом и консервами.

— Давно я так не ела. Ужас проголодалась. А ты чего не ешь?

— Я не хочу. Недавно ужинал.

— Ну, как знаешь. Ты разливай, разливай. Хорошо — три бутылки взяла. До утра хватит. А не хватит, — она пьяно подмигнула, — ты сганцаешь еще за парочкой, верно? — Она расхохоталась.

— Вы одна живете?

— Нет… Можно сказать, одна. Есть у меня один приживальщик. Все деньги высосет, как паук из мухи кровь — и айда — пропадет — не знаешь на сколько. — Она удрученно ощупала себе лицо пальцами и оперлась подбородком на ладонь:

Она вдруг встрепенулась, словно вспомнила что-то.

— Да ты не думай, что деньги зря потратил. Ты знаешь я какая? Я двадцать мужиков за ночь могла перенести. И не таких как ты щупленьких, а — во-о! — она раскинула руки в стороны. — Я выносливая, ой какая я выно-осливая-а-а…У меня меж ногами не мясо, а резина, хоть швабру засунь — не поморщусь.

— Екатерина Семеновна.

— Зови Катькой. Когда меня Катькой кличут, я чувствую себя маленькой девочкой.

— Катька, Катя… а вы сейчас, что… работаете или на пенсии?

Она расхохоталась.

— Какая пенсия, дурачок? В мои-то годы?! Работаю, куда ж деваться. Техничкой, вон, в школе за углом. — Она приблизила свое озабоченное лицо к моему.

— Знал бы ты, как я этих мальчишек ненавижу. Вот взяла б автомат да перестреляла их всех. Такие беспокойные шалуны, помилуй Бог. Один раз девочку маленькую обидели. Она стоит бедная, плачет. — «Как, — говорю — тебя зовут?» «Поленька» отвечает. «Полина» — значит. По-оленька, милая, ласковая девочка.

— Чего ж она плакала?

— Да пенал у ней забрали. Дылда одна прибежал да выхватил из рук. Я нашла эту дылду, забрала у него. Ух, надрала я этому подлецу ухо, чуть не оторвала. Он у меня визжал на всю школу. Меня за это чуть с работы не выгнали. Хорошо, директор посочувствовала, оставила. А мать его прибежала, так орала на меня, так орала, сучка крашеная. Чтоб у ней в манде змеи завелись.

Мне захотелось уйти, убраться куда-нибудь, так мне ее пьяная болтовня надоела.

— Все, Екатерина Семеновна. Мне уже пора. — Я поднялся со стула.

— А?! — Она удивленно посмотрела на меня. — Здесь что ли? Пойдем хоть в спальню. — Она тяжело поднялась с места. — И одно условие. В зад нельзя и в рот я не беру. — Она виновато хихикнула. — После такой еды — сам знаешь. Не очень приятно сосать.

— Нет, вы не поняли. — Я поспешно двинулся к выходу. — Я ухожу вообще, домой. У меня мама болеет. Я в аптеку за лекарствами шел. — Я поспешно надел туфли и выскочил за дверь.

— А тогда денег я не верну. — Кричала она мне вдогонку, но я торопливо сбегал по темной лестнице вниз, целя ногами в невидимые ступени. «Только б шею здесь не сломать» — стучало в голове. Темная дверь подъезда распахнулась — я вновь был на ночной снежной улице Москвы.

Теперь я хочу описать какая была Лиля. Лиля была светлая, и чистая девочка. Иногда проказливая, порой до черта смешливая, а когда чем-то озабочена, то молчаливая и отрешенная от мира, как индийские йоги во время медитации. Всё в ней было, кажется, всё, и это всё — было прекрасно. Не очень высокого роста, худощавая. Прямые черные стриженные волосы сзади обрывались на тонкой белой шее, спереди ровная челка почти ложилась на бархатные брови. Большие черные глаза, тонкий нос, чуть припухлые алые губы.

Но самое главное  — она была очень умна. Иногда внимательно глядя на меня, она словно читала всё, что творится в моей душе. Любила французских поэтов, и, что самое неприятное для меня — Альберта Мартиновича.

Она ярко выделялась на фоне остальных студентов именно своей непохожестью на остальных студентов, своим полным равнодушием к тому, что может заинтересовать всякого упитанного студента, думающего о родителях, друзьях и карьере. И в то же время она была любознательна, порой просто любопытна до всего неожиданного, прекрасного и мимолетного. И это прекрасное и мимолетное она умела видеть во всём… а иногда не видеть вообще ничего, хоть окружи ее самым изысканным, — пройдет, как слепая, мимо… словом, девушек трудно понять, а ее, вообще, понять невозможно, — и именно поэтому, может быть, я ее так любил.

На перемене она подошла ко мне, взяла за руку.

— Пойдем, погуляем.

— Пойдем.

Мы вышли из здания института, и пошли по тротуару, толкаясь с торопливыми прохожими, держась за руки, как школьники, и ничуть этого не стыдясь. Шли медленно и молча. Я ждал, что же она хочет мне сказать. Дошли до стекляшки.

— Выпьем кофе?

— Давай.

Зашли. Сели. Взяли пару чашек кофе. Сидим. Молчим. «Что-то сейчас она мне скажет грандиозное» — Я смотрел на нее и курил последнюю сигарету. Она думала о чем-то, и решала — говорить мне или нет. Всё же она решилась.

— Знаешь, у тебя сейчас как с деньгами?

— С деньгами?

Она смотрела на меня прямо, глаза ее лучились и были очень серьезны.

— Как тебе сказать… — Мне стало неловко. Стипендию я свою вчера всю отдал Катьке, но рассказывать ей об этом было нельзя.

— Зачем тебе деньги?

— Нужны. — Она отвела взгляд. Ей было неловко на меня смотреть.

— Очень нужны?

— Да, очень.

— А сколько нужно? Прямо сейчас?

— Много. Ты мне друг. И, знаешь, мне неудобно просить. Но — надо.

— Я степуху свою дома оставил, в куртке. Может, я завтра принесу… Или тебе они нужны сейчас? — Сердце мое замерло… Господи, только не сейчас!

— Степуху? — она удивленно подняла брови. — А больше ты не можешь дать? Этого не хватит.

— Могу, могу, — только завтра. Завтра утром мне должен придти перевод из дома. Большая сумма. — Бог знает, от чего я так разволновался, будто сейчас решается вся моя жизнь. «Только бы она согласилась на завтра».

— Классно! — Она с облегчением рассмеялась и ласково на меня посмотрела. — Завтра как раз и нужно. Значит, ты дашь?

— Конечно. — Я тоже с облегчением заулыбался, радуясь, что она согласилась на завтра. — Конечно. — Минут пять мы сидели молча и улыбались, глядя друг на друга добрыми, смеющимися глазами. Господи, со стороны это выглядело, наверно, ужасно смешно. Наконец она вспомнила об институте, — Ну что ж, пойдем? Пара уже, наверно, началась. — Она встала из-за стола пошла к выходу. Я заплатил за кофе и побежал за ней.

— А, кстати, зачем тебе эти деньги? — спросил я, догнав ее на улице. Она улыбнулась, взяла меня под руку, прижалась щекой к плечу и сказала весело.

— Хорошо иметь такого друга! Завтра узнаешь. Мы их вместе будем тратить. Ты, как мужчина, мне в этом деле поможешь.

Все последние пары она весело щебетала со своей лучшей подругой Ирой, на меня не обращая внимания. «Что ж, это наш с тобой секрет» — сидел я в одиночестве за последним столом, и угрюмо размышлял о том, где же мне взять денег до завтра. О том, чтобы занять их у кого-нибудь не могло быть и речи. Не было у меня здесь настолько близких друзей. А Борька, мой «сожитель» по комнате, даже имея деньги, никогда не дал бы мне ни копейки. Но, скорее всего, и у него сейчас ничего нет. Никакого денежного перевода я не ждал. У нас был с мамой уговор еще до поступления в институт — денег из дому не просить, жить исключительно на стипендию. Но на одну степуху жить здесь невозможно, и папа это понимал, и раза два в месяц высылал мне втайне от мамы деньги, советуя при этом не напиваться, колес не глотать, по шлюхам не ходить и жить только учебой. Но денег просить у папы тоже нельзя. Он жил со своей семьей, у него росло двое детей. И новая его жена очень меня и маму не любила. Поэтому еще в школе мама взяла с меня клятву «никогда, ни при каких обстоятельствах» у папы ничего не просить, тем более денег. Мне и самому позорно было бы обращаться с этим к нему. Я и его перевод-то беру только потому, что жить на одну стипендию здесь нельзя. Да и люблю я его,  — все-таки, по-своему, отец.

«Когда мне папа высылал деньги? — думал я, сидя в вагоне метро и разглядывая попутчиков. — Кажется недели две назад, пора ему еще раз раскошельнуться. Но это было бы просто чудом». Чудо ожидало меня в общежитии. «Тебе перевод пришел — встретила меня вахтерша — получи». Я взял бумажку, посмотрел сколько. Как всегда — пятьдесят долларов. Не густо. Я развернулся и пошел получать деньги.

Сидя на скамейке возле банка я думал о том хватит ли этого полтинника Лиле. «Если ей степухи было мало, то и этих может не хватить». Я встал и по привычке своей пошел гулять, разглядывая здания и людей. Одно здание особо выделялась в ряду скромных жилых домов. Широкая парадная лестница, куча крутых машин, стеклянные двери, и под всем этим светится, переливаясь всеми цветами в вечернем сумраке, слово «Казино».

«А не сыграть ли мне в рулетку, — подумал я. — Может, повезет? А не повезет — так этих ей не хватит» — и я зашагал к роскошной парадной лестнице.

Ярко освещенный зал. Рулеточные столы. Людей было немного. Я обменял все деньги на пять десятидолларовых фишек и подошел к ближайшему столу. Возле стола стояло только трое игроков. Я стоял некоторое время и смотрел на игру. Все почему-то проигрывали. Вот один из игроков, проиграв всё, пошел и обменял еще кучу фишек. Но фишки его были дороже, чем мои — полтинниковые. Мало думая и ничего не рассчитывая, он раскидал их по столу.

— ZERO, — сказал крупье.

— Чтоб тебе сдохнуть! — выругался проигравший и ушел, не оглядываясь. Пожилой мужчина, стоявший рядом со мной, ставил понемногу, сверяя свои ставки с бумажкой у себя в руках. У него видимо, была какая-то система игры, и он строго следовал придуманным самим собой правилам. Но выигрывал он не часто. Точнее вообще ни разу не выиграл. Он ставил на красное — выходило черное, он ставил на первые двенадцать цифр, — вышло 30, он поставил на первый столбец, шарик, покружившись, и подумав немного, остановился на цифре 12. Опять проигрыш. Игрок был спокоен, но я видел, руки у него тряслись, бумажка в руках трепетала как большая белая бабочка.

Я решил уйти. Азарта в душе моей никого не было, посмотреть на игру — я посмотрел, а выкидывать пятьдесят долларов тоже не хотелось. И я уже повернулся, чтоб уйти, когда услышал крик. Что это? Толстый вальяжный мужчина, стоявший возле крупье радостно взмахивал руками и тряс своими мясистыми щеками, за которыми не было видно глаз.

— Что это? Что случилось? — спросил я у пожилого игрока, замершего в оцепенении по стойке смирно, и не сводящего с толстяка оловянных глаз.

— Выиграл. Крупно выиграл, цифру взял, — пробормотал он. Крупье отсчитал толстяку целую гору фишек, которую тот торопливо сгреб со стола и побежал обменивать на деньги. Тогда я решил рискнуть. Почему же я не смогу выиграть столько же денег? А деньги мне были нужны. Я вспомнил о Лиле.

Я решил начать с небольшого, и поставил одну фишку на красное. Вышла десятка — черное. Тогда я поставил сразу две фишки на вторые двенадцать цифр. Выпала двойка. Опять проигрыш. Во вспотевшей моей ладони сидели последние две фишки, смиренно ожидая своей участи. «Может быть, пора уходить, пока всё не проиграл?» — шепнул мне внутренний голос. В душе проснулась какая-то злость. «Нет уж. Остаться с двадцатью долларами, когда деньги так нужны Лиле? Нет уж, лучше вообще без копейки, чтоб они сгорели».

Я поставил обе фишки на соединении четырех цифр 20, 21, 23, 24. Почему именно на этот перекресток, я даже не знал. И тут я вспомнил, что число 7 — счастливое, а число 13 — несчастное, надо бы на одну из них поставить. И я было протянул уже руку, чтоб переставить фишки, но рулетка уже вертелась и крупье сказал: «Ставки сделаны. Ставок больше нет». Поздно. Я замер с вытянутой рукой, как завороженный глядя на блестящий пронырливый шарик. Выпало 23. Крупье отсчитал мне выигрыш — восемнадцать фишек. Тогда я опять поставил сразу десять фишек на вторые двенадцать цифр. Шарик остановился на цифре 19. Крупье отсчитал мне еще тридцать фишек. И тут, видимо, как говорят игроки, фортуна повернулась ко мне лицом и улыбнулась. Я поставил на красное. Выигрыш. Поставил на двадцать первых цифр  — опять выигрыш, я поставил всё, что у меня было на черное — опять выигрыш. Господи, Боже мой! Руки у меня тряслись, волосы взмокли от пота. Меня шатало, словно я выпил три литра водки. «Уходите, молодой человек, уходите, не то опять всё проиграете» — шептал мне пожилой мужчина, склонившись к самому моему уху. «Да, да, надо уходить»  — почему то тоже шептал я ему в ответ. Я принялся сгребать все фишки со стола, рассовывая их по карманам. Крупье, молодой, элегантный человек с бесстрастным лицом, помогал мне собирать фишки, повторяя шепотом, не меняясь в лице: «На чай, на чай, на чай». Я отдал ему несколько фишек. Пожилой человек пошел со мной к кассе обмена. «Фортуна вам улыбнулась. Хороший куш вы сорвали. Примета такая — пожертвуйте немного». Я сунул ему целую горсть фишек и высыпал остальные перед кассиром. Кассир равнодушно подсчитала и выдала мне девятьсот тридцать долларов. Я взял деньги и сунул их в карман. И тут меня обуял страх. Еще тогда, стоя за столом, я уже видел, что все игроки стола пристально смотрят на меня. К нашему столу подходили от соседних и стояли рядом, наблюдая за моей игрой. «А если среди них грабители?… проигрались, ограбили, опять за игру». Я оглядел зал. Казалось, игра прекратилась. Все игроки возле всех столов стояли и пристально смотрели на меня, словно ожидая чего-то. Я медленно двинулся к выходу. «Такси. Надо найти такси». К счастью, у выхода стояло несколько пустых машин. Я подбежал к ближайшей:

— К площади Пушкина. Срочно.

Машина взревела и мы поехали. Оглянувшись, я увидел, что у дверей «Казино» стояло уже несколько человек, глядя нам вслед. «О Господи, спасибо тебе за все». Я расслабился, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Всё. Всё кончилось. Я чувствовал себя совершенно пустым. Словно одна оболочка осталась, а внутренности все испарились, исчезли.

— Эй, парень, приехали. Ты чего? Спишь? Или нажрался так?

Я открыл глаза. Водитель с неприязнью меня разглядывал.

— Деньги-то остались?

— Да, деньги есть. — Я расплатился и вылез из машины. Ноги были, как ватные еле держали. Никогда больше не пойду в казино, не для меня эти стрессы. Я подошел к скамейке и сел. Пушкин, склонив голову, смотрел на проезжающие машины и чему-то улыбался.

Занятия проходили как обычно. Я сидел на задворках в одиночестве и ждал конца пары, когда Лиля сможет подойти ко мне. Но на переменах Лиля словно убегала от меня, то болтала без умолку с Людой, то уходила секретничать с Ирой, то вдруг остановит в коридоре Альберта Мартиновича и что-то ему долго и жарко объясняет, на что тот лишь смущенно улыбается и отмахивается. Мне оставалось только ждать, — ходить взад и вперед с сигаретой на переменах, или слушать внимательно на лекциях.

После последней пары я уже собирался домой, как вдруг Лиля подбежала ко мне, взяла меня под руку как верная жена и повела прочь от института.

Мне было даже немного смешно от всего этого, но я молчал, ожидая, что же она, все-таки, скажет. Но она молчала, угрюмая и сосредоточенная.

Минут десять мы шли молча. «Хорошо же, — подумал я насмешливо и упрямо. — Вот не спрошу даже куда ты меня ведешь, пока сама не скажешь».

— А ты деньги принес? — вдруг спросила она, словно очнувшись от своих душевных расчетов.

— Принес.

— Сколько?

— Много. Мне прислали много денег. Мне кажется, тебе должно хватить.

До чего она мне казалась смешной. Прямо, как маленькая девочка, которая завела свой секрет, и считает его величайшей в мире тайной, отчего сама становится важной и подозрительной.

— Это здорово. Здесь, вот, знаешь, недалеко есть классный бутик… так и называется «Подарки для мужчин». Ты мне поможешь выбрать подарок. Чтоб было не слишком дорого и не слишком дешево, и чтоб такой, о котором мужчина мечтает.

— Какой мужчина? Кто?

— Да какая тебе разница? — Она помолчала немного. — Хотя, постой, я, ведь, тебе уже все рассказала. Ты забыл? — Она резко остановилась и развернула меня к себе.

— Что? — от неожиданности я чуть не подавился дымом от сигареты. — Что я забыл? О чем ты?

— Я же тебе рассказывала о своей любви…

— А-ах, о любви…

— Сегодня у моей любви День рождение, — она пошла медленно вперед, смотря себе под ноги.

— День рождения? Это у Альберта Мартиновича, что ли?

— Да, — кивнула она, не поднимая головы. Я вздохнул. Теперь всё ясно.

— И мы идем покупать ему подарок?

— Да. Помоги мне, милый, кроме тебя некому мне помочь. Я даже не представляю, что можно подарить любимому мужчине.

Мы опять шли под руку, как муж и жена, и опять понимали друг друга. Уже одно это было хорошо.

— Конечно, я помогу тебе.

— Я всех перерасспросила: что можно подарить, но все такие тупые, никто ничего толком так и не ответил.

«В общем, и я — подумал я, покосившись на нее, — тоже не имею понятия».

— Выберем — она радостно рассмеялась.

Мы прибавили шаг. Бутик «Подарки для мужчин» оказался большим роскошным магазином. Здесь было всё — от лезвий для бритья и брелоков для ключей до костюмов и пальто. Мы долго бродили между отделами, долго рассматривали разнообразный товар, но ничего не могли купить. Лиля брала какой-нибудь предмет и вопросительно смотрела на меня, затем бросала его, брала другой и опять молча у меня спрашивала, я же ни на чем не мог остановиться. Конечно, с одной стороны я очень хотел помочь Лиле, а с другой — я бы этому Альберту Мартиновичу с удовольствием подарил какую-нибудь гадость.

— Что ты всё молчишь и молчишь, — наконец лопнуло терпение у Лили.  — Что ни покажу — всё не нравится!

— Может, какой-нибудь галстук?

— Ф-фу-у. — Она обиженно отвернулась. — Что за мелочь. Разве это подарок любимому мужчине?

— Ну, знаешь, — мое терпение тоже было не беспредельным. — Я лично никогда ничего не дарил любимым мужчинам. У меня их просто нет.

— Ну а тебе ведь дарили? Что тебе девушки дарили на день рождения?

— Девушки? Да ничего не дарили… В детстве, правда, в школе, книжки дарили.

— Ну-у, книжки, — она разочаровано махнула рукой и отвернулась. Вдруг она встрепенулась, словно ее осенила гениальная идея.

— Ну, книжки, правда, книжки. У меня есть один знакомый букинист. Может, ты его знаешь? Зиновий Натанович? — Я отрицательно покачал головой. — Так у него книги от самых древнейших, и на всех языках. Альберт Мартинович любит французскую поэзию? Найдем что-нибудь из французской поэзии. Пойдем. Он здесь недалеко живет.

И мы вышли из магазина и отправились к Зиновию Натановичу.

Букинист жил на последнем этаже старого шестиэтажного кирпичного дома. Мы молча поднимались по лестнице держась за руки. Мне всегда очень нравилось, когда Лиля брала мою руку в свою и вела за собой. Ее белая узкая ладонь почему-то всегда была холодная, а длинные тонкие пальцы ужасно сильные, иногда обхватывали так, что у меня кости трещали. Дверь открыл сам Зиновий Натанович. Это был пожилой полный мужчина с необъятным животом, роговыми очками на толстом носу и широкой блестящей лысиной.

— А-а, Лилечка, милая! Проходи, пожалуйста, — приятным густым голосом встретил он нас.

— А это кто? Твой друг? Тоже поклонник французской литературы?

— Да, Зиновий Натанович, это мой друг. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Зиновий Натанович, — прибавил и я.

— Здравствуйте, здравствуйте, молодые люди, проходите проходите сюда.

Прихожая, длинный полутемный коридор, вели в светлую залитую солнцем комнату, уставленную книжным стеллажами. Зиновий Натанович шел впереди, и, оглядываясь поминутно, с улыбкой просил нас следовать за собой. Мы вошли в комнату.

Обилие книг поражало, они были свалены в кучу по углам, ими были забиты стеллажи. Лишь одна стена была свободна от книг, но она была занята диваном, на котором лежали подушки и смятый плед. Здесь, наверно, хозяин отдыхал. В глубине комнаты была видна дверь, ведущая в другую комнату, она была распахнута, и оттуда выглядывали углы стеллажей и стопки книг на полу.

— Вы, верно, переезжаете? — сказал я лишь для того только, чтоб что-то сказать. Но тут же пожалел об этом. Лиля посмотрела на меня с неудовольствием, но хозяин мягко улыбнулся, развел руками и сказал:

— Да нет, молодой человек. Я всегда так живу. Книги это моя страсть, моя болезнь. А эти, что на полу — я хочу избавиться от них, чтоб освободить место в шкафах, а в той комнате на полу — ждут когда я их расставлю на полках.

— Да что вы, Зиновий Натанович, — Лиля незаметно толкнула меня локтем в бок и прижала в умилении кулачки к груди. — Здесь так мило, просто другой мир какой-то.

— Книжный мир, девочка, книжный мир. — Зиновий Натанович с удовлетворением оглядел свои владения. — И я в этом мире Бог и господин.

— Да, очень мило. Я просто поражен. — Я попытался улыбнуться.

— Очень приятно, дети, очень приятно. Но так что вас, всё таки, привело ко мне, книжному червю?

— А, знаете, Зиновий Натанович, мы к вам с одной просьбой и мольбой о помощи.

Я с удивлением посмотрел на Лилю, я и не знал, что она умеет так изъясняться.

— Что же за просьба, деточка? — И тут, спохватившись, — но вы сначала присядьте, дети, присядьте. Вот стул, вот диван.

Мы сели на диван.

— Мы хотим сделать подарок нашему преподавателю ко дню рождения, но никто не может ничего выбрать. Вот, — Лиля улыбнулась, — пришли к вам за помощью.

— Хм, — прочистил я горло от смущения, мне показалось, что она как-будто просит даром что-то подарить.  — Деньги у нас есть. Мы заплатим.

— Это понятно. Но за что вы собираетесь платить? За совет, или за книгу?

— За книгу, — сказал я и подумал даже, что лучше мне все-таки помолчать.

— Посоветуйте нам, Зиновий Натанович, какую книгу можно было бы подарить преподавателю французской поэзии. — Лиля смотрела на него с благоговением.

— Французская поэзия?  — Он задумчиво походил по комнате, теребя пальцами подбородок. — Французская поэзия… не знаю, не знаю… сейчас купить французскую литературу очень легко. Шедевры поэзии в отличнейших подарочных изданиях лежат в каждом книжном магазине. Что же вас привело ко мне?

— Вы знаете, мы очень любим человека, которому собираемся дарить… и поэтому, — Лиля замялась, не находя подходящих слов.  — Словом, подарочные издания он может и сам купить. Мы бы хотели ему подарить то, чего он не смог бы сам найти. Что-то уникальное, редкое. Я вас знаю, у вас есть такое.

Зиновий Натанович внимательно посмотрел на Лилю и удовлетворенно улыбнулся.

— Ну что ж, я понял, что вы ищите. Дайте подумать. — Он опять принялся теребить пальцами подбородок и ходить по комнате.

— Я знаю, вы знакомы с французской поэзией. Известно ли вам такое имя — Венсан Вуатюр?

— Да, очень известный поэт.

— У меня есть первое издание его стихов. Начало 17 века. Подлинник. Большая редкость.

— Покажите. — Лиля замерла. Волнение Лили передалось мне. Зиновий Натанович поспешно ушел в другую комнату и вернулся с небольшой черной книгой в кожаном переплете. На пожелтевших от времени страницах красиво смотрелись строгие латинские буквы.

— Насколько я знаю, она в Москве еще со времен Наполеона. Большая библиографическая редкость. И если ваш преподаватель литературы по настоящему что-то понимает в книгах, он упадет от восторга.

— Сколько она стоит?  — Лиля прижала ее к груди и умоляюще уставилась на Зиновия Натановича.

— На черном рынке ее без труда можно продать за пять тысяч долларов. Я отдам вам за тысячу. Только потому, что я хочу помочь вам, милая девочка.

— Спасибо, — обрадовано охнула Лила. — Сейчас, подождите минутку. — Она отвела меня в прихожую и зашептала. — Катастрофа. Я смогла насобирать только двести баксов. У тебя будет восемьсот?

— Да, есть,  — я торопливо вынул из кармана деньги и отдал ей восемьсот.

— Слава Богу! — она обрадовано поцеловала меня в губы и побежала в комнату.

Я остался стоять ошеломленный. «Какой у нее удивительный поцелуй!» У меня голова даже немного закружилась. Через минуту она появилась опять в сопровождении Зиновия Натановича, прижимая к груди белый сверток.

— Спасибо вам, большое спасибо, — радостно щебетала она.

Зиновий Натанович проводил нас до дверей и ласково попрощался с нами. Мы вышли и стали спускаться по лестнице.

Мы шли по улице молча. Я — под впечатлением от ее поцелуя, она —удовлетворенная тем, что нашла-таки достойный подарок.

—  Вот здесь я живу, — неожиданно сказала она, остановившись.

Очнувшись, я огляделся. Мы стояли возле старой пятиэтажки.

— Хочешь ко мне? Дома сейчас никого нет.

— Хочу.

И мы пошли к ней домой. То, что было потом трудно передать словами, но это было. Мы не обменялись ни словом, пока не открыли дверь ее квартиры, словно предчувствуя, что сейчас что-то должно произойти. И это произошло. Еще в прихожей она принялась меня целовать и расстегивать на мне пальто. Я торопливо сдирал с нее курточку, кофточку и уже ничего не видел и не соображал. Первое, что меня немного отрезвило, были ее слова: «Подожди, подожди». Я остановился и ясно вдруг увидел, что мы лежим обнаженными в постели. Она тоже, тяжело дыша, медленно приходила в себя и с удивлением на меня смотрела.

— Какая ты красивая, — я провел ладонью по ее белому полному бедру, по ее тонкой талии, по ее небольшой, но полной груди с красным упругим соском…

Взгляд ее стал томным, зовущим. Полураскрытый рот, алые, чуть потрескавшиеся губы. Меня потянуло к ее губам. Мне захотелось влезть к ней в рот, влиться в нее, рука моя быстро опустилась вниз и, почувствовав курчавые жесткие волосы лобка, прошла по ее нижним губам и, мягко отодвинув ее бедро, освободила место для меня. Я вошел в нее. Мир вокруг вдруг превратилась в волнующийся бесконечный океан, и я — в самом сердце океана, каждой клеточкой своего тела растворяюсь в нем, изгибаюсь и кувыркаюсь, вбираю его в себя весь, и сам целиком вливаюсь в него, тараню его торпедой.

— Медленней, медленней, — услышал я ее хрип и увидел, что я скачу на ней как кролик. Я замедлил движение, чувствуя, что тело мое переливается в нее наполняет ее снизу до самого горла, до губ, до полузакрытых глаз. На верхней губе у ней блестели капельки пота. Алые губы полураскрыты, и за ними, за белоснежными зубами — красный притягательный, такой влекущий к себе — язык. Я страстно впился в ее губы, достал ее язык, втянул в себя. Наши тела слились в одно целое, свиваясь и извиваясь, казня и боготворя друг друга. В какие-то моменты мы словно ненавидели друг друга — я рвал ее ягодицы на себя, словно стремясь разорвать ее пополам, она, крича, царапала мне спину и кусала плечи. Мы словно дикие осатаневшие звери терзали друг друга, рвали на части, впивались в тела, крича, рыча и захлебываясь. В безумном, слепом вихре мы взлетели к самим небесам, сквозь тяжелые черные тучи и вдруг…увидели ослепительное солнце.

Мы откинулись друг от друга и лежали, переводя дыхание, расслабленные, наполненные негой и блаженством. Я лежал потный и счастливый. Вытянув руку, я провел по ее животу, груди — она лежала мокрая, распластанная, — глаза ее были закрыты, мокрые спутанные волосы от ее глубокого дыхания подрагивали на губах.

«Вот она — моя любовь» — подумал я, закрывая глаза и чувствуя небывалое облегчение, ясность и счастье. Мы лежали так, без движения, несколько минут, отдаваясь приятной расслабленности.

— Ты телефон Альберта Мартиновича не знаешь? — нарушил общее очарование слабый голос Лили.

— Нет, — хрипло ответил я и прокашлялся, туго соображая, кто это — Альберт Мартинович? Она поднялась и села, глаза ее были все еще закрыты.

— Какой кайф… Я все время воображала, что это он, и словно в небесах парила птицей, — она раскинула руки, радостно рассмеялась и упала опять на спину.  — А ты меня кем воображал?

— Я? — сознание медленно возвращалась ко мне, но пока я еще с трудом соображал, о чем она меня спрашивает.

— Кем ты меня воображал? — Она поднялась на локти и придвинулась ко мне, с любопытством глядя в глаза.

— Раз ты меня Альбертом Мартиновичем, то я тебя Изабель Аджани.

Она расхохоталась, толкнула меня в бок и упала на меня, пряча лицо на мои груди.

— Дурачок, какой ты дурачок! Нет, правда, кем? — она опять подняла смеющееся лицо, и вблизи глаза ее казались огромными.

— Тобой.

Она внимательно посмотрела на меня, тряхнула головой и стала подниматься.

— У-у, простынь вся мокрая, — она откинула простынь. — Я в ванну. — Она поднялась и пошлепала нагая в ванну. Я смотрел ей в след, завороженный ее красотой. Иссиня-черные волосы, матовая кожа шеи, спины, круглые упругие ягодицы и длинные стройные ноги. Я почувствовал, как тело мое опять налилось силой, петушок мой меж ног встрепенулся, вскочил и готов был опять закукарекать во все горло. «Какая она у меня худенькая, — подумал я падая на постель и закрывая глаза, — почти ребенок, дюймовочка». Вскоре она вышли из ванны, закутанная полотенцем.

— Ты чего разлегся? Вставай, скоро родаки придут.

Я вскочил и принялся искать свои трусы в куче скомканного постельного белья.

—  Ирочка, милая, дай мне телефон Альберта Мартиновича. Ты ж записывала, помнишь? Надо, надо — одной рукой она прижимала трубку телефона к уху, другой торопливо натягивала на себя черные трусики. — Да, так, так. Всё, спасибо, милая, я запомнила. — Она бросила трубку и быстро что-то записала.

—  А ты подмываться не будешь разве? — с удивлением спросила она меня, видя, что я уже стою в штанах, застегиваю рубашку.

— А-а, — растерялся я. — Нет. Потом.

Она фыркнула от смеха и стала молча и торопливо одеваться.

— Трусы только потом смени. Вот твои носки.

— А, спасибо. «Зачем их надо было снимать?»

— Ты иди, иди. Мне тут еще прибраться надо.

Кое-как найдя свои разбросанные вещи и, наконец, одевшись я стоял уже в прихожей у двери.

— До свидания,  — она поцеловала меня на прощанье. — Спасибо тебе за всё. Пока, пока.

Я побежал по лестнице к выходу. Дверь ее квартиры захлопнулась.

Вечером я сидел за компьютером, писал реферат. Писанина выходила удачно и гармонично близилась к завершению, когда в комнату ввалился, икая и фыркая, Борис. Он всегда вызывал во мне молчаливое раздражение своим огромным ростом, висячим пузом, широкими плечами — ни дать ни взять громила — рэкетир из сериалов, что крутят каждый вечер по всем каналам ТВ. У него и прическа была, как у телевизионных дебилов, короткие, ежиком торчащие волосы, а сверху площадка для вылета вшей. «Прича» так и называлась «площадка». От этого и голова у него была квадратная — толстые щеки снизу и углы «площадки » — сверху. И всеми манерами своими он был как уставший медведь, — вечно пыхтел, сопел и вонял, если обильно не польется дезодорантом. В первые дни совместной жизни он меня просто пугал, но потом я понял, — несмотря на бойцовскую внешность, в душе, он был как пятилетний ребенок, доверчивый, послушный, любознательный — если, конечно, не разозлить его себе на горе.

Я, разумеется, старался его не злить, поэтому мы и жили как-то, если не «душа в душу», то без особых проблем. Ко мне он относился снисходительно, «по-братски», считая почему-то, что под моей жидкой внешностью скрывается вундеркинд. Поэтому и приставал он часто ко мне со всякими, довольно простыми вопросами по учебе, и я дружелюбно всё ему логично разъяснял.

— Что, писатель? Пишешь, пишешь? — спросил он, ухмыляясь, плюхнувшись на свою кровать.

— Заканчиваю, вот, реферат.

— Рефера-ат… — манера его разговора мне не очень понравилась. Я посмотрел на него внимательнее. Он был словно с бодуна, ловил отходняки после большой попойки.

— А ты что? Со свадьбы пришел?

— Со свадьбы, — загоготал он, падая на спину, — ну, сказанул, друган.

Он хохотал минуты три, вытирая от слез толстыми пальцами глаза.

Я продолжал писать, стараясь быстрее закончить проклятый реферат и уйти куда-нибудь.

— Ты даже не представляешь, какой это кайф, — сказал он уже спокойно, лежа на спине и разглядывая потолок.

— Это такой кайф, просто класс! Никогда такого не пробовал. Он вдруг встрепенулся, поднялся на локте и уставился на меня. — А ты? Хочешь попробовать?

Я уже заканчивал. Поставил точку и повернулся к нему.

— Чего, попробовать?

— Колес. Это… как его… экзери, что ли…

— Экстези? — я слышал об этом, но ни разу не пробовал.

— Во-во, — он сел оживившись, тыча в меня пальцем, — точно это. Ты, браток, все знаешь, ей-бо. Пробовал, значит?

— Нет, не пробовал. — «Зачем лгать, он и так тупой». — подумал я при этом.

— Не-ет? А хочешь попробовать, а? У меня друган их продает. Дал мне на продажу. Я ему сказал: «Я в общаге в миг всё распродам». Ты мой будешь первый покупатель. Возьмешь?

— А это не вредно?

— Ты что? Какое  — вредно? Такой кайф — обалдеешь. А если сразу пару заглотнёшь — полный улёт. Я сегодня проглотил штучку  — так весь день хохотал, как литр водки выпил. Возьми, возьми пару — в миг улетишь, отвечаю. Бабки — то у тебя есть?

— Есть. Сколько они стоят?

— Двадцать баксов — штучка. Бери, обалдеешь.

Я покопался в карманах и вынул пятьдесят долларов.

— Сдачи-то будет?

— Будет, будет.

Он торопливо начал рыться у себя и выдал мне смятую десятку. Затем достал стеклянную трубочку и отсыпал мне две таблетки.

— Бери. Чистоган. Я на себе испробовал. Такой кайф — охренеть. — Он повертел таблетки в руках. — Может, еще глотнуть? — Одну из таблеток он сунул себе в рот и проглотил. Затем откинулся на спину и закрыл глаза.

— О, я уже поехал, — тихо сказал он, но я его уже не слушал. Быстро одевшись, я убегал из комнаты — мало ли что ему там стукнет в голову. Померещится ему, что я — враг, кинется с кулаками. Наркота — вещь страшная. Врожденная осторожность, а если точнее — страх перед физически более сильным, но бессознательным существом  — погнал меня прочь. Я вышел на улицу и пошел по заснеженному тротуару. Так было спокойней. Вечерняя Москва шумела своими машинами. Ярко горели фонари, дома светились окнами, за которыми таились уютные квартиры, чьи-то жизни, семейные радости и проблемы. Купив бутылку минералки, я проглотил таблетки и запил их водой. «Посмотрим, что это за колеса, и далеко ли я на них уеду» — подумал я усевшись на скамейку у памятника Пушкину.

— А доедет ли, Николай Васильевич, ваше колесо до Москвы или не доедет? — спросил вдруг Пушкин, подняв указательный палец.

— Доедет, — равнодушно ответил я. — Что за бред, Александр Сергеевич, ведь мы уже в Москве. Как же оно может не доехать до Москвы? — вдруг спохватился я, с недоумением глядя на Пушкина. Он лукаво улыбнулся и развел руки, распахнув плащ, рукава которого превратились в два черных крыла.

Ко мне вдруг подошел Зиновий Натанович и, приятно улыбаясь, протянул руку.

— Здравствуйте, молодой человек. Ну, как книжка, пригодилась?

Несмотря на вечерний мороз, он был в своей выцветшей жилетке с непокрытой головой.

— Да, спасибо большое. Лиля ее уже подарила Альберту Мартиновичу.

— Ах-ха-ха — рассмеялся он и замахал рукам. — О, эти девичьи любови, девичьи любови. Пойдемте, я вам что-то покажу. — Он приглашающе закивал и засеменил в темноту.

Мне всё хотелось спросить: «А не холодно ли вам?», и я побежал за ним.

Наступила кромешная мгла, я видел перед собой только сутулую спину Зиновия Натановича, который изредка оборачивался и, кивая головой и подмигивая, манил меня за собой рукой. «Наверное, луна спряталась за облаками» — подумал я, стараясь не отстать и не потерять из вида Зиновия Натановича. Ярко вспыхнувший свет ослепил меня. Я стоял в огромной зале, наполненной мужчинами в черных смокингах и женщинами в длинных белоснежных платьях и причудливых, красивых шляпах. Все негромко переговаривались между собой, держа в руках бокалы с шампанским. Негромко играла приятная музыка.

«Крутая тусовка» — подумал я и побрел в этом многолюдьи, осторожно обходя скопления, и увидел перед собой Альберта Мартиновича. Он сидел в своем обычном свитере на полу, раскинув ноги, и держал в руках свою фляжку.

— А, это вы? Абсенту не хотите? — протянул он мне фляжку. Я глотнул и почувствовал на губах горечь полыни.

— Спасибо.

— Садитесь рядом, здесь так весело. — Он подвинулся на полу. Я сел рядом.

— Вы получили подарок от Лили?

— Хороший подарок, хороший — он закивал головой. — Сегодня день рождения Лили. А вы что ей подарите? — Он обернулся ко мне, в глазах его сияла черная пустота.

— Что же ты подаришь ей? — Вдруг крикнул он. — Вилку в горло? — Он дико рассмеялся, лицо исказилось ненавистью.

Я вскочил на ноги, кинулся бежать, стараясь спрятаться за окружающих нас людей. Но люди вдруг все уставились на меня. Враждебно зашикали, расступились и окружили меня плотным кольцом. Музыка смолкла, слышно было только лязганье зубов и злобное шипение. Я озирался затравленно, чувствуя, как тело мое покрылось холодным мелким потом.

— Абсенту не хочешь? — вдруг перепрыгнул через окружающих Альберт Мартинович, и, сделав в воздухе сложный пируэт, улетел куда-то в сторону. Его пример меня вдохновил. Я тоже прыгнул вверх, сделал сальто и полетел в темную бездну. Из мрака вдруг выступило огромное лицо Зиновия Натановича и я со всего маху упал ему на нас. Соскальзывая вниз, я ухватился за оправу его роговых очков и увидел за толстым стеклом огромный изучающий глаз.

— Что-то мошкары развелось, — прогремел его громкий голос, и он, откинув голову, чихнул так, что меня завертело, закружило и понесло неизвестно куда.

— Приезжий, что-ли? — спросил меня, пролетая мимо старичок из трамвая.

— Только в зад нельзя, в зад нельзя, — истерично проорала пожилая проститутка, крутя пальцем у виска и отплывая от меня по-лягушачьи.

— Получай, браток, — выпрыгнул из тьмы Борька и саданул меня своим огромным кулаком так, что всё вокруг вдруг украсилось разноцветными брызгами и я летел в общем в потоке этого огненного фейерверка ярко-красной искринкой, холодно наблюдая плавные траектории и удивительные зигзаги зеленых, голубых и оранжевых своих собратьев в черной бездне космоса. «Теперь понятно, как образовалась вселенная» — размышлял я со спокойствием гениального ученого, постигшего законы внутреннего строения галактики.

— Оторвись от своего космоса и дай мне руку, — сказала Лиля, летевшая рядом со мной фиолетово-оранжевым метеоритом.

Я выдернул из черного мрака свою руку, протянул Лиле и почувствовал в свое ладони ее холодные тонкие пальцы пальцы. Мы летели окруженные разноцветными звездами и хохотали от радости, от счастья, от того, что мы такие прозрачные и свободные, легкие и красивые. Звезды вертелись вокруг нас, танцуя латинское танго, ныряя и взметаясь ввысь, и после всей этой круговерти, вдруг слетелись в одну большую кучу, составив собой причудливый яркий узор с проспектами, садовым кольцом, улицами и бульварами — мы летели над огнями красивейшего города в мире — Москвы.

Лиля преобразилась. Она летела рядом со мной матово-бледная мерцающая полупрозрачная. Отросшие до бесконечности волосы то омывали ее светящееся нагое тело струями воды, то взмывали над ней, уходя в космическую тьму голубой рассыпающейся струей. Москва светилась под нами подмигивающими огнями, приближаясь с ужасающей скоростью… Причудливый изумрудно-рубиновый узор на черном бархате тьмы, вдруг разросся в ширь, разноцветные огни разлетелись в разные стороны, и полоски улиц заслонили железные крыши, покрытые снегом. Стена дома, с желтыми пятнами окон, неслась на меня поездом, и чтоб не врезаться в нее, я рванулся к окну, которое вдруг выросло передо мной, закрывая собой весь мир, и за розовыми шторами я увидел хрустальную люстру, горящую, и манящую к себе домашним светом, и тут — страшный удар… и уже падая вниз, я увидел на стекле, на которое налетел, паутину трещин, взлетающую вместе с окном ввысь, к звездному небу…

Сидя на скамейке, я почувствовал, как иголки мороза, пробравшись уже под майку, кололи мое уставшее, измученное тело. Пустая бутылка из-под минералки валялась возле моих ног. Над Москвой поднимался рассвет. Шум проезжающих машин всё усиливался, и фонари на столбах разом погасли. Пришел новый день.

Когда я сидел и думал, приходя в себя после ночных приключений, к моей скамейке подошли три парня и раскинулись на ней, словно меня здесь и не было, молча отодвинув меня на самый край. Я был так измотан ночными полетами, что возмущаться такой наглостью не было сил, да и вставать и уйти я пока еще не мог.

Парни были наголо острижены, в черных куртках. Видно было, они прибежали откуда-то издалека, и поэтому просто в изнеможении повалились на скамейку и, шумно дыша, приходили в себя. Я сидел и молча смотрел прямо перед собой. «Призывники, что ли, они? Бегают перед армией за девками, или сбежали из военкомата? Хотя, какой военкомат зимой? Может, из зоны смылись?». Я старался не смотреть на них, и, вспомнив хатха-йогу, пытался правильно дышать, чтоб побыстрее восстановить силы и уйти подобру-поздорову.

— Классно мы черножопого надрали,  — сказал вдруг один из них и рассмеялся. Его поддержали дружным гоготом остальные.

— Он, падла, наклонился за камнем, так я его, суку, шмяк по орлиному носу, нос провалился. У меня сапог чуть в этой дыре не застрял. — С хохотом начал рассказывать один. — Я зверю кричу — стой, блядь, а он мне: «зачэм, парэн, зачэм?» Я там чуть не обоссался от смеха!

— А вначале, видел, какой был борзый. «Я — твой папа равэсник, я твой мама — равэсник».

— Да сколько я потоптал таких борзунов. Хоть дэдушка равэсник — я его кровью умыл.

— Кро-овью умыл! — передразнил его другой. — Да ты стоял столбом, когда я ему трубой затылок чесал!

— Кто стоял? Я? Ты, Игорек, следи за феней. Я ему всю черную башку красной сделал. Во, смотри — Он поднял сапоги, — они, действительно были в крови,

— Видел? Там на полметра снег в крови был.

От его кровавых сапог меня затошнило. «Скинхеды, мать вашу».

— Мы его замочили, кажется, — неуверенно сказал самый молодой.

— И правильно, всех надо мочить! Пусть сидят у себя на пальмах. Неча в Россию свои черные жопы тащить.

— Россия для русских! — проскандировал Игорек,

— Бей черноволосых и жидов — спасай Россию!

Оставаться рядом стало для меня смертельно опасно — у меня тоже волосы были черные. Я потихоньку поднялся, надеясь, что увлеченные своим митингом, они не заметят моего исчезновения.

— Эй, пацан. Ты куда? — Я замер, боясь обернуться.

— Да он в ментовскую торопится, на нас стукнуть, — со смехом сказал молодой.

Я стоял как вкопанный в оцепенении, не смея шелохнуться. Они неторопливо поднялись и подошли, обступив меня со всех сторон.

— С какого дедушки пальто сдернул? — посмеиваясь, спросил Игорек.

— Ну-ка сдерни кепку, — приказал мне Кровавый сапог. — Посмотрим, что ты за ца-ца.

Я не шевельнулся, но кепку сдернул самый молодой.

— У него волосы черные! — крикнул он радостно, — Черножопый опять!

— Не зря мы на этот раз в Москву приехали, — ухмыльнулся Игорек, — хороший улов.

— Вы, падлы, всю Москву заполонили, — с ненавистью приблизился вплотную ко мне Кровавый сапог. — Вас, черноволосых давить надо.

— Ну, мы очистим Россию от черной нечисти. Игорек, — и тут я почувствовал ужасный удар в живот. Я согнулся буквой «Г», следующий удар привел меня в позицию буквы «П», и серия последних ударов и пинков сделала из меня «тире». «Что ж я, дурак, не побрился налысо… или не перекрасился» — было моей последней мыслью. В моем мире выключили свет, и я забылся беспокойным сном.

В подземном переходе метро «Пушкинская» я всегда видел одну пожилую женщину, просящую подаяние. Она выделялась в ряду других попрошаек своим видом. Это была интеллигентная, худощавая, высокая, неплохо одетая женщина, и то, что она просит милостыню видно было только по странной детской кастрюльке, которую она держала перед собой, и в которую время от времени прохожие бросали мелочь. Сначала я быстро проходил мимо нее, как тысячи других «благополучных», поглощенных своими заботами, скользя вокруг равнодушным взглядом. Но в тот день, после перенесенных потрясений, я шел медленно, сторонясь пробегающих, смотря себе под ноги. Тут меня словно что-то толкнуло, я поднял взгляд и увидел ее светло-синие глаза, смотрящие на меня пристально. Сначала я хотел отвести глаза, но что-то держало меня, я смотрел как завороженный, удивляясь про себя: «Гипноз — новая форма получить милостыню?» и тут вдруг всё понял. Передо мной словно вспыхнуло яркое ослепительное солнце — ее глаза были наполнены глубоким страданием, любовью. Она словно выделила меня в толпе, узнала меня, и звала меня к себе, полная страдания и одиночества, безграничной тоски и боли воспоминаний. И я пошел к ней, все мои мысли исчезли, а в душе вдруг проснулась ответная любовь, жажда всё понимающей материнской заботы, которая укроет меня, защитит от жестокого, бессмысленного мира. Между нами пробегали люди, но я уже не видел их, я шел к ней. Я подошел к ней вплотную и остановился перед ней, не в силах ничего сказать.

— Слава, Славик, — прошептала она, глаза ее были полны слез, губы дрожали. Детская кастрюлька, которую она держала перед собой, прыгала в ее руках, словно порываясь вырваться и убежать, но она крепко держала ее, не отпускала. Я смотрел на эту кастрюльку как завороженный .

— Узнал? Ты узнал ее? Ты всегда просил готовить себе еду только в ней. Голос ее ломался, от сдерживаемых рыданий.

— Да.

— Где же тебя столько носило? Говорили тебе — не задерживайся… — в глазах ее исчезло страдание, остались любовь и теплота. Режиссер выключил в зале свет, и мы стояли на сцене только вдвоем освещенные ярким лучом прожектора.

— Анастасия Петровна. — Хриплый голос взорвал мой мир — исчезли сцена, прожектор, музыка, включился на полную громкость шум пробегающих людей, отъезжающих поездов метро, сигналы проезжающих на улице машин. Мы стояли с ней лицом к лицу друг перед другом, с удивлением и стыдливостью разглядывая друг друга, и не в силах что-то сказать.

— Анастасия Петровна, разве ж это Славик, вы что? — сидящая рядом на стульчике старуха насмешливо и оценивающе смотрела на меня, — Только может немножко на фотографию похож.

Анастасия Петровна закрыла лицо ладонью и, прижимая кастрюльку к груди, молча побежала и смешалась с толпой. Я стоял, растерянно глядя ей вслед.

— Да ты не менжуйся, не бери в голову. За сына она тебя приняла. Сын у ней здесь во время взрыва погиб, бедный, — старуха с сочувствием вздохнула и покачала головой. — Так она тронулась умом, всё стоит, высматривает в толпе сына.

Я побежал за ней, выскочил на Тверскую, но сколько я ни бегал так и не нашел ее. «О Господи, ты сдурел! Зачем ты ее ищешь? Что ты ей хочешь сказать? Чем успокоить? — остановился я, наконец. — Надо идти в институт. Итак уже опоздал». И я пошел к институту. Но в душе моей, данная мне по ошибке, но все таки данная, настоящая материнская любовь, забота , теплота, по которым я так соскучился в этом чужом огромном городе, жили и согревали меня.

Идя обратно из института, я опять подошел к тому месту. Анастасии Петровны не было. Старушка сидела на прежнем месте, равнодушно глядя на прохожих.

— Бабушка, — сказал я ей, стараясь пересилить свою застенчивость. — Анастасия Петровна не появлялась?

— Да нет. Она бывает редко. А чё ты хотел?

— Да, вот, — я вынул стодолларовую бумажку, оставшуюся от казино, которую я прятал на черный день. — Передайте ей, пожалуйста. Может, ей пригодится.

— А, конечно, конечно, — обрадовано закивала старуха, резко выхватив банкноту из моих рук.

— Как же, как же… как появится — сразу отдам. А как зовут-то? От кого?

Я задумался. Мое имя ей ничего не скажет.

— От Славика. — Я посмотрел на ее удивленное лицо и добавил смущенно. — Меня тоже Славой зовут.

— От Славика? Хорошо, — она быстро спрятала деньги, — Так и передам: от Славика. Другого Славы.

Я торопливо ушел, стараясь быстрее смешаться с толпой.

Белый коридор морга. Женщина в белоснежном хрустящем халате подошла ко мне, загородив дорогу.

— Кто вас сюда впустил? Что вы здесь делаете? — ее бесстрастные круглые глаза смотрели на меня сквозь толстые стекла очков с недоверием.

— Можно мне посмотреть на нее?

— А кто вы?

— Я? Я ее друг.

— Друзьям нельзя.

— Я жених, почти муж. Дайте только взглянуть. — Я заплакал.

О самоубийстве Лили я узнал не сразу. Ее просто не было в тот день в институте, и в душе моей появилась какая-то тревога. «Что — же она? Заболела? Или уехала куда?» Наши отношения с ней были немного странными. Иногда мы были как муж и жена, старые любовники, брат и сестра. Трудно подобрать определение. Мы могли подолгу гулять с ней, звонить по каждой мелочи по телефону друг другу, делиться сокровенными мыслями. Но бывало — она переставала меня видеть, проходила утром мимо меня даже не кивнув, могла быть веселой и жизнерадостной как всегда целый день, но с другими, меня она словно не замечала. В таких случаях и я замыкался, переставал смотреть в ее сторону, становился холодным и равнодушным. Конечно, у нее не было никаких обязательств сообщать мне о своей болезни, или, тем более, предупреждать о своем отъезде куда-нибудь из Москвы. «Ну, что ж, — думал я философски, — у каждого в Поднебесье свое дао. Нельзя принуждать человека к общению, если он не хочет».

Но отсутствие ее в тот день было для меня особенно тягостно. «Да ты, друг, уж не влюбился ли серьезно? — насмешливо спрашивал я себя. — Оставь в покое девушку, займись своими делами».

Но больше всего меня поразило то, что Ира, лучшая подруга Лили, ходила мрачная и с таинственным видом шепталась с «Московским кружком» словно готовила покушение на президента России или на ректора института. «Что же происходит?» — не отступала от меня тревога, но тут сама Ира подошла ко мне и поманила молча в коридор. Сердце мое затрепетало.

— Ты еще ничего не знаешь? Лиля наглоталась таблеток и умерла в больнице.

— Как это? — растерялся я.

— Так. Она звонила мне, плакала как дура, я ничего не поняла, — Ира затянулась сигаретой и виновато смотрела в сторону. — Говорила о каком-то подарке, который купила с тобой для кого-то. Это что за подарок?

— Книга. И что? Она подарила ее?

— Я не очень поняла, так она там рыдала. — Ира выбросила окурок и вздохнула. — Надо было мне к ней поехать, да я тогда была занята.

— Она подарила эту книгу?

— Подарить-то она, кажется, подарила, да тот, по-моему, отказался… даже посмеялся над ней.

— И где она сейчас?

— В морге, наверное. Если ее уже не забрали.

Ее еще не забрали. Лицо ее было ужасно. Нежный живот разрезан до груди и грубо зашит.

— Что это? Что? — подбородок у меня трясся как ненормальный, и я никак не мог его сдержать.

— Мы делали вскрытие. Так всегда делают. — Медсестра торопливо укрыла ее опять простыней. — Это обычная процедура. Успокойтесь, пожалуйста.

— Да, извините. — Я быстро ушел оттуда.

Стояло ясное весеннее утро. Я шел в институт своим обычным маршрутом по бульвару, разглядывая сидящих на скамейках. И вдруг увидел Лилю. Она шла мне навстречу в своей светлой курточке, и, увидев меня, радостно улыбнулась и помахала рукой. Она подбежала ко мне и поцеловала при всех в губы, чего раньше никогда не делала.

— Где ты пропадал столько времени? Я так по тебе соскучилась, — она обняла мою руку и прижалась щекой к плечу. Мы зашагали вместе. Я шел, дыша всей грудью глубоко и радостно, и смотрел на бледно-синее небо, исчирканное голыми черными ветвями старых деревьев бульвара.

— Лиля, Лиля, — заговорил я, задыхаясь от счастья. — Как хорошо, что ты со мной.

Я посмотрел на нее, но рядом со мной никого не было. Я шел по бульвару один. Один.

Я развернулся и пошел назад, домой, туда, где под могучим дубом стоит маленькая избушка. А в той избушке есть огромный дубовый письменный стол, за которым я сижу ночью и пишу свой роман. Тихо открывается дверь и в комнату в белой длинной до пят ночнушке входит Лиля с подносом в руках.

— Ты не устал, милый? Я тебе кофе принесла.

— Спасибо, любимая. Я так ждал тебя.

Вспомнились стихи великого русского поэта, нашего современника:

Я сидел в кресле, держал за руку Лилю и читал ей стихи. Я был у себя дома…

Я был у себя дома.